Глава 7

— О, я смотрю, ты у нас и вякать умеешь? — хмыкнул мажорчик, прищурившись.

— Во-первых, не «вякать», а «говорить», — отозвался я холодно. — А во-вторых, ещё и тебя научу, если нужно будет.

— Ярик, ты, гляжу, после удара головой борзый стал… это же я, — опер шагнул ближе, положил бумаги на стол. — На вот. Набей докладную на списание пункта 5.12 плана за второй квартал. И подпиши там всё, как обычно. За меня, если чё. Кобра с меня трясет, там уже просрочили.

— А мне за это что будет? — подыграл я, не отрывая взгляда.

— Вот именно что — ничего. Спокойно работай дальше. Бумажки свои перебирай. Ха…

— Жаль, — вздохнул я. — Не люблю спокойно. Предпочитаю — с огоньком. Так сказать, с перчинкой.

— Чего? — парень подвис, не понял сарказма, а потом принялся с удвоенной силой раздавать указания: — Слышь! Ты это… меньше болтай, ладно? Мне быстро надо. Короче, с обеда зайду, копию докладной заберу — Кобре отрапортовать, что пункт снят. Всё. Не затягивай.

— Погоди, Коля… — я прищурился. — Напомни-ка мне. Я за тебя раньше бумажки печатал? Да?

— Почему «печатал»? — усмехнулся самодовольно Шульгин. — Не «печатал», а печатаешь. До сих пор.

— Нет, — цокнул языком. — «Печатал». Прошедшее время. С обеда можешь не приходить. Сам строчи свои бумажки. Кончилась лафа.

Я взял лист, который принес Коля. Аккуратно и медленно подцепил его пальцами, поднял и… разорвал на мелкие клочки, а после смахнул в мусорную корзину. Снова медленно. Чтобы видел.

— Э! Охренел⁈ — выдохнул Шульгин, шагнул ближе.

Рука его пошла вверх — то ли леща хотел прописать, то ли просто показать, кто тут «старший».

Только я уже встал со стула. Мажорчик, конечно, был крупнее. Плечистый, холёный — природа физикой не обидела. А вот с мозгами — экономия, видать, вышла. Уверенный в себе бычок. Видно, привык, что всё сходит с рук. Но внешность моя обманчива. Совсем как у Марго с Заречной — та, что в девяностые бордель держала, — девочка-припевочка с виду, а такие дела мутила.

Вот и я: на вид — штабной, а внутри — тот же Лютый. Просто с обёрткой не совпадает пока.

Биться, конечно, я всерьёз не собирался. Всё-таки полиция, не подворотня. Нарушение служебной дисциплины мне сейчас вообще ни к селу. А вот проучить Коленьку — это надо. Без видимых телесняков и свидетелей, как говорится. Но так, чтобы запомнил.

Он уже был на расстоянии удара. Пацан к успеху шёл. Но я атаковал первым. Без лишнего замаха — короткий удар ногой, подъёмом стопы. Прямо по причинному.

Бил точно, но без перебора. Чтобы не до скорой, но главное — запомнилось.

Н-на!!!

Шульгина скрючило, как оловянного солдатика под паяльной лампой:

— У-у-у…

То не ветер воет — то опер стонет.

— Дыши, Коля, дыши, — уселся я обратно на стул.

— Урою… с-сука… — выдавил он, налившись краской и корчась от боли в позе Машкиной «собаки», только раненой. — Выцеплю… после работы… Хана тебе, я ж КМС по боксу… падла…

— Да ну? Целый КМС? Не похоже, — сказал я, демонстративно разглядывая его. — Настоящие спортсмены себя скромнее ведут. И котлы такие не носят.

В этот момент дверь кабинета распахнулась — и ввалился немолодой майор. Пухлый, с рыжеватыми усами, как у одного мультипликационного мышиного персонажа. Кажется, что ещё чуть-чуть — и скажет: «Сы-ыр-р!»

Начальник штаба, в этот раз на удивление услужливо и оперативно подсказала память. Власенко Василий Степанович. Человек Мордюкова, типчик трусоватый, начальству в рот заглядывает. Любит, чтобы всё делали за него, мастерски перекладывает работу на подчиненных. На себя ответственности не берёт — а сам при этом делает вид активный и деятельно-кипучий. Только занимается всем, кроме прямых обязанностей. Как говорится, корабль тонет, красим якорь.

— Чего это вы тут устроили?.. — Власенко удивленно пригладил усы и уставился на скорчившегося Шульгина.

— Василий Степанович, всё в порядке, — заверил я. — Это не то, что вы подумали.

— Ему плохо?

— Да нет, — замотал я головой, честно и искренне. — Шульгина икота мучила. Вот я и посоветовал позу «зю» принять. Помогает. Сам проверял. Главное — не дышать. Да, Николай? Ты как там? Проходит икота?

— С-су-у-ка-а… — прошипел тот еле слышно, как порванный ниппель.

Власенко, похоже, толком ничего не расслышал. Да и не стремился, впрочем. Принял мои слова за чистую монету, кивнул с облегчением — мол, не драка, и ладно. Он вообще по жизни предпочитал не вникать, особенно если пахло керосином. Любил повторять свою коронную:

— Только чтоб без фанатизма, ребята…

Типичное «моя хата с краю», только в погонах майора. Человек не злобный, не глупый — просто вечно ускользающий от всего, что требует решительности. Такой вот угорь сухопутный.

— А, ну ясно… — сказал он, подёргал ус и кивнул. — Иди, Шульгин. Раз икота прошла — хватит тут рака изображать.

Шульгин что-то просипел в ответ, распрямился медленно, словно палку из задницы вытаскивал. Направился к двери. У самого выхода остановился, обернулся. Лицо красное, злое, перекошенное. Провёл большим пальцем по горлу — дескать, жди, падла.

Ага, жду.

Только не дорос ты ещё, Коленька, чтобы Лютому «кирдык» устраивать. Вставай в очередь. Не первый, не последний.

— Максим, — проговорил тем временем Власенко, усаживаясь за свободный «женский» стол напротив.

Разложил канцелярский арсенал: очки, ежедневник с гербом, авторучку, — всё чинно. Щёлкнул ручкой, поправил папку, будто сейчас будет вручать мне спецзадание.

Я напрягся, ждал, что начнёт задачи нарезать: то подготовь, это перепроверь, туда отправь. Как же мне не близка нынешняя должность! Но грести-то как-то надо, и я приготовился слушать.

А он вдруг выдал:

— Сдавай двести рублей на «Динамо» и триста — на подписку «Щит и Меч».

— Спасибо, я газеты не читаю, — хмыкнул я.

— Я тоже, — кивнул он, ничуть не смутившись. — Но это приказ Семёна Алексеевича. А ему из Главка разнарядку спустили — надо подписку оформить. Норма на отдел — почти сотня экземпляров. Так что все сдаём… в добровольно-принудительном порядке. А не сдашь — всё, премии на День милиции не видать. Я вот список составляю, потом не обижайтесь.

Вот она, современная служба… Не криминальные страсти, не погони. А сбор денег на газеты.

— На «Щит и Меч» не жалко, — сказал я, доставая лопатник. — Хорошая газета, между прочим. Столько сала и огурчиков под водочку на ней в жизни нарезал — не сосчитать. Сколько ботинок с ней высушил. Смял газету, в туфлю засунул — утром обувка сухая, как будто с печки. Народное средство.

— Чего? — не врубился Власенко.

Ещё бы. Я сделал вид, что ничего такого не говорил, и выдал другое:

— Я говорю, сдача с куска, то есть с тыщи, будет, Василий Степанович?

— А-а, ну, это самое… найдём, — закивал он, будто мы на рынке за «абибас» торговались.

Я отдал мзду. Власенко деньги аккуратно убрал, но уходить не спешил. Потоптался, повздыхал… и вдруг:

— Слушай, Максим, ты петь умеешь?

— Нет, но «Коня» могу, — хмыкнул я, не почуяв подвоха.

— Отлично! — оживился майор. — Тогда я тебя записываю.

Склонился над своим ежедневником, начал что-то строчить.

— Куда это записываете? — уже напрягся я.

— На смотр художественной самодеятельности МВД, — сообщил он. — Нашему главку нынче пятьдесят лет, сверху приказ пришел — от каждого РОВД по три номера. Два я уже нашёл, остался… Конь.

— Э-э, не-е, Василий Степанович… Я «Коня» только под пятьдесят фронтовых, да и то с хорошей закуской. И то после трех стопок. И не факт, что людям понравится.

— Да ты не переживай, Максим, там людей не будет… только сотрудники.

— Не буду петь, — замотал я головой.

— Это приказ, — насупился Власенко.

— Чувствую… — я прищурился. — Перед самым выступлением горло может заболеть. Есть нехорошее предчувствие такое. Кхе-кхе.

— КВН показывать умеешь? — не смутившись, спросил Власенко. — Или фокус какой?

— У нас что, РОВД или цирк? — прищурился я.

— Самодеятельность — дело важное… — майор поднял палец к потолку, как будто благословение сверху получил. — Сказали: кто откажется — без новогодней премии останется.

— Я согласен работать без премии. Но по профилю, так сказать, а не на сцене.

— Подумай, Максим, — кивнул он, собирая свои бумаги. — Время ещё есть.

Уже на выходе остановился, обернулся, опустил очки на нос и глянул поверх стёкол с таким видом, будто собирался сообщить судьбоносное:

— А может, танец какой знаешь?

— С танцем — это к Шульгину, товарищ майор, — подсказал я. — Ему теперь вообще ничего не мешает танцевать.

— Шульгину? — Власенко раскрыл книжицу и что-то пометил. — Пойду спрошу… а он точно могёт?

— Хореографией занимался, — заверил я.

— В хоре пел? Тоже сойдет, — крякнул удовлетворенно начальник штаба и вышел.

Кого-то увидел в коридоре и, не сбавляя шага, крикнул:

— Мотыльков! А ну-ка стой! На подписку сдаем!

Занятой человек, сразу видно. Весь в работе.

* * *

Я постучал в дверь с табличкой:

«Начальник отдела уголовного розыска майор полиции Коробова О. Г.»

— Можно? — постучал и вошел.

— Можно Машку за ляжку! — отозвалась Кобра.

Выговорила, даже не отрываясь от работы. Но когда подняла взгляд и узнала, кто пришёл — тон сменился:

— А, это ты… Заходи.

Я прошел и сел на стул у приставного стола, не дожидаясь разрешения, присмотрелся: у неё кофе, кипа бумаг и выражение лица, как у следователя на шестом часу допроса.

— Ты зачем Шульгина покалечил? — спросила она будто между делом.

— Уже нажаловался? Карась, — приподнял бровь.

— В травмпункт отпросился. Говорит — хозяйство проверить.

— Ну, не повезло ему с хозяйством…

— А ему завтра на дежурство, Ты мне дежурных оперов из строя выводишь. Кто работать будет?

— Так тут ответ прост — бери меня к себе в отдел. Буду вместо Шульгина дежурить.

— Тебя мне только не хватало, — усмехнулась Кобра, качнув ногой под столом. — Не уголовный розыск, а «сиди, я сам открою». Ты видел мой личный состав? Щеглы пёстрожопые, один другого краше. И мажор на сдачу, Шульгин, мать его так…

— Разгони, новых набери, — пожал я плечами. — Как два пальца. Ты ж начальник.

— Ага, очередь за забором стоит, я смотрю, жаждущих в УГРО попасть, — хмыкнула она. — Разгони… А работать кто будет? Шульгина не выгонишь. У него, между прочим, папаня — сам знаешь кто.

Я не знал, кто папаня Шульгина, и спрашивать пока не стал, чтобы не палиться.

— А чего ж тогда папаша сыночка в местечко потеплее не пристроил? — удивился я. — С каких это пор старший опер стал у нас блатной должностью? В прокуратуру бы хоть пихнул.

— Там своя история, — Оксана постучала ногтями по полировке стола. — Условие ему папаша поставил: дослужиться в МВД до капитана. Типа, чтоб «сам всего добился». И потом, дескать, может уволиться на все четыре. Хочет, чтобы ментовка из него человека сделала. Ага, как же… А мы тут, бляха-муха, его перевоспитывать должны. Не РОВД, а детский сад, коррекционная группа, блин.

— Вот как, — почесал я подбородок, задумался. — То есть Колясик — не по зову сердца, а по указке? По принудке тут?

— Он по принудке. И я с ним будто отбываю. Морда — ни в какую его уволить не даёт. Говорит: «Чего ты к парню прицепилась, пусть отработает».

— Ясно… То-то я смотрю, одевается пижонисто. Костюмчик — как с обложки журнала, котлы на лапе — на десять тысяч баксов, не меньше.

Тут Коробова прищурилась.

— Ты какой-то другой, Максим, я тебя не узнаю. В часах швейцарских разбираешься….

— Я нормуль уже… так, голова побаливает чуток, — вспомнил я, что надо немного придерживаться старой роли простака-штабиста, и перевел разговор. — Ну так что насчет моего перевода?

— Слушай, если ты видел, как я плачу, то это не значит, что мы теперь друзья, — пустила немного яду Кобра.

— Насчет друзей — ты права, не верю я в дружбу между мужиком и бабой.

— А я верю.

— Нет, — замотал я головой. — Просто кто-то кого-то хочет трахнуть. Ну так что на счет перевода? Не увиливай.

— Эх, Яровой. Ты хоть преступника живого видел? Не через решетку обезьянника? Не по телеку? Мне рабочие лошадки нужны, а не штабные аналитики.

— Я тот еще конь, просто по мне не видно…

— Петросянишь? Смешно…

Что ответить? Правду не скажешь, что я, Лютый, пересажал столько бандюков и жуликов, сколько современный отдел вместе взятый даже и не видывал. Пришлось выкручиваться по-другому:

— Слу-ушай… Ты говорила, там, на кладбище, что… ну, тот погибший… Лютый, кажется, да? Настоящим ментом был. Это же не просто так сказано. Меня, Оксана Геннадьевна, зацепило. Вот представь, что я тоже таким хочу быть. Как услышал рассказ про него, так в груди что-то ёкнуло. И в голове — щёлк! Хочу, и все… Как он. Как раньше. Не веришь?

Та поморщилась и покачала головой.

— Не очень.

— Ну и ладно… Сама потом поймешь, что я прав был.

— Когда это потом? — откинулась в кресле Кобра, сцепила руки на груди, приняла позу «защиты».

— Когда темнухи раскрывать начну, — кивнул я, не забывая играть пацана.

— Ну, да конечно, на словах все вы, мужики, горазды, а на деле…

— Ну так давай проверим!

— А если проверю? — сузила глаза Кобра.

— А проверь!

— Да и проверю!

— Ну!

Мы уже покрикивали друг на друга, вошли в азарт спора. В душе я потирал руки.

— Выходи на дежурство завтра. С опером дежурным покатаешься сутки по происшествиям, — заявила тогда Кобра с видом победительницы. — Если хоть одно преступление вперед него раскроешь — так и быть, рассмотрю твою кандидатуру на перевод.

— Одно? Хм… Всего-то? А если два?

— Ты? Ха! Не смеши мои седины!

Я поцокал языком.

— Где ты у себя седины нашла? Тебе лет-то сколько?

— Побольше, чем тебе!

— Ладно, — проговорил я примирительно. — Завтра суббота, у меня выходной, вот и покатаюсь с опергруппой по происшествиям. Не привык, конечно, я женщинам что-то доказывать… Ни в постели, ни в жизни. Но что теперь, раз по-другому никак. Через постель же нельзя? — подмигнул.

— Охренел?

— Петросяню.

— Женщинам доказывать он не привык… — ворчала Оксана. — А у тебя баба-то хоть есть? Была хоть?

Память красна молодца промолчала.

— Ты же знаешь, я же тебя… это… любил, — честно ответил я. — Но это не помешает рабочим отношениям. Первым делом — самолеты, как говорится. Железобетонно.

— Да? Самолеты…. А твоего ли поля ягодка, самолетчик?

— Я, может, и самолётчик, но клубничку срывать люблю. Особенно с грядки под запретом.

Она фыркнула, но я заметил — губы чуть дрогнули. То ли улыбнулась, то ли поморщилась. А я сделал вид, что ничего такого не видел. Так положено, таковы уж правила этой игры.

Оксана встала, подошла к принтеру. Тот стоял громадой в углу, на низкой тумбе — старенький, но бодрый.

Она нагнулась, чтобы вытащить из лотка листок. Проделала это неторопливо. Плавно так, с выгнутой спиной, как будто не бумагу брала, а позировала.

Вот коза… Красуется.

Повернулась. Взгляд — пронизывающий, как у рентгена.

— Яровой! — прищурилась она. — Ты опять на мою задницу пялился?

— На неё все пялятся, — хмыкнул я. — Просто остальные не палятся.

Подошла.

— На вот, пиши, — хлопнула на стол передо мной листок.

— Что писать?

— Расписку. Мол, так и так, если не раскрою завтра все суточные преступления, то в розыск больше проситься не буду, и Оксану Геннадьевну донимать не стану. И на задницу ее пялиться тоже не буду. Хотя нет — последнее не пиши.

— Так-с. В смысле, все преступления? На два дела договаривались. Не всё по дежурным суткам можно раскрыть, сама знаешь. Есть дела, по которым долгоиграющие мероприятия нужно проводить, ждать результаты экспертиз и…

— Ну ни фига с-се!.. Ты откуда все это знаешь? — щурилась Кобра.

— Ну-у… я же сводку подшиваю, — слукавил я. — Статистику знаю.

— А-а, — немного разочарованно протянула Оксана, — я уж подумала, в тебя мужик настоящий вселился. Ну так что? Пиши расписку.

— Да пожалуйста. Вот, смотри! — я набросал краткий договор-пари и подвинул листок к ней. — Так сойдет?

— А где указано, что все преступления раскроешь? — вчитывалась она в строки.

— Вот, — ткнул я пальцем. — Все преступления, но только совершенные именно в дежурные сутки, тут я уточнил. А не всякое старье, которое пришли заявлять. Сама знаешь, как бывает: случается, что лодку, например, сп*здят, а терпила только через полгода обнаружит пропажу и идет в ноль-два заяву катать.

— Ну ладно, сойдет, — закивала Кобр. А потом добавила с некоторой грустью, как мне показалось: — Ну все, Яровой, ты проиграл, думал меня провести? Я завтра ответственной от руководства заступаю, тоже в отделе буду… Контролировать раскрытие. Так что обмануть не получится.

Я поднял бровь и немного помолчал — всё-таки прилетело обидное.

— А я и не собирался обманывать. Вообще я стараюсь правду говорить. Особенно женщинам. Вот как про твою задницу.

— А что моя задница?

— Реально зачётная…