Глава 14

Кого-кого, а вот этого пафосного хмыря я тут точно не ждал. Соколов! Ухажёр Кобры. Или уже бывший — чёрт их разберёт. Сияющий, самодовольный, в пиджачке с отливом.

Оксана его тоже заметила. Губы у нее сразу же сомкнулись в нитку. Потом она резко шагнула ко мне, будто просто подошла, но при этом плечом коснулась. Ближе некуда.

— Давай, Макс, чокнемся, — сказала моя начальница негромко, с лёгкой улыбкой. — За твой перевод. Чтобы всё — как по маслу. Полиграф, физо и прочая фигня.

В её стопке — на донышке. В моей — примерно так же. Мы знали, сколько уместно и позволительно. Ей утром в отдел. А мне — как всегда: каждый день, каждая ночь — на взводе. Нельзя расслабляться.

Чокнулись. Я глотнул — водка прошла мягко, разлилась теплом. Оксана тоже выпила, глянула на меня чуть прищурено, усмехнулась:

— Первый подчинённый, за которого я не боюсь.

— В смысле? — я сделал вид, что нахмурился. — Пофиг, что ли, на меня?

— Наоборот, — сказала Оксана с улыбкой. — Ты не щегол пестрожопый, Макс. Не накосячишь. За тебя не тревожно.

Она придвинулась ближе. На секунду будто вдохнула воздух у самого плеча.

— И от тебя… мужиком пахнет.

Она еще что-то говорила, но я пропустил. Все мое внимание было приковано к Соколову. Неспроста же он приехал? Стоит теперь и делает вид, что нас с Коброй нет. С кем-то там беседы ведет.

Я посмотрел на Оксану. Она в этот момент глядела на Антошеньку каким-то задумчивым взглядом, смысл которого сложно было уловить.

— Окс, ты что, загоняешься из-за этого мудака? — спросил я, не отрывая глаз от этого павлина.

— С чего ты взял, что он мудак? Нет, я не спорю… Он реально мудак, а ты-то откуда знаешь?

Я не стал рассказывать про Кабана и Веньку. Как он нанял их меня прессануть в подъезде. Было — и прошло, с него я спрошу, это наши дела. Просто глянул на Соколова и кивнул:

— Да по нему ж видно. Смотри, как рисуется…

Оксана выдохнула. Не то согласилась, не то просто устала от внимания назойливого ухажера.

— Между нами — всё. Давно. Я и сама не пойму, нахрена он приперся…

И тут Соколов, наконец, подошёл к нам. Вальяжно, не спеша, будто прогуливался по ковровой дорожке для дорогих гостей. Смотрел только на Кобру. Меня словно не существовало.

— Привет, Оксана, — с фальшивой лёгкостью проговорил гость, окинув ее будто бы немного удивленным взглядом с головы до ног. — Что ты сразу так напряглась? Думала, я к тебе? Я к другу. У него сегодня праздник, между прочим.

Пауза. И он уже свернул к Вострикову. Подошел к тому и похлопал по плечу:

— Ну что, старик, всё? На пенсию? Давно пора…

Надо же. Везде пострел наш поспел. Они начали о чем-то переговариваться, и, казалось, Соколов напрочь забыл про нас с Оксаной.

— Востриков… Они давно дружат, — Оксана, наконец, расслабилась. — Так я с ним и познакомилась, с Соколовым-то. Его тогда мой зам на день милиции притащил. В ресторан. Ну точно… Я уже и забыла, как это вышло.

— Ясно, — кивнул я. — Но он не просто пришел дружбана поздравить.

— Да и… Идет лесом, — выдохнула Кобра.

— Конечно, — подтвердил я. — Если что, дорогу покажу, направлю…

А сам смотрел, как они там, по-дружески руки жмут, смеются. И правда друзья.

Соколов достал из машины резную плоскую коробку. Дерево, лак, ручная работа — видный такой презент.

— Держи, брат, — всучил подарок Вострикову. — Настоящие. Из Индии. Слоновая кость, не магазинное фуфло.

— О, шахматы! — Антон приподнял крышку. — Блин, братуха, удружил! Но играть в такие не буду. На полку поставлю. И пыль сдувать, пусть глаз радуют. Гля, какая красотень!

— Да брось, Серый, — Соколов отмахнулся. — Их хоть с моста кидай, ничего им не сделается. Крепкие, надёжные. Еще внукам передашь. Кстати… — он сделал театральную паузу. — Что коллеги-то подарили?

Сказал громко. С намёком. Будто специально, чтобы все услышали и сравнили. Его подарок и наш. У него понтовей, дороже, весомей. Об оригинальности так вообще лучше не говорить.

И тут — бах-бах-бах!

Выстрелы послышались со стороны заброшенной пристани, на реке.

Все вздрогнули и повернулись на звук.

— Это Семен Алексеевич, — охнул кто-то.

И точно. Мордюков стоял с пистолетом у импровизированного тира, на глинистом берегу поодаль. Бутылки — в дребезги.

Толпа потянулась ближе. На лице у полковника — какая-то усталость вперемешку с адреналиновым нездоровым весельем.

— Ну что, войско⁈ — окинул он взглядом подошедших. — Кто со мной потягается?

Он кивнул на ряд бутылок у кромки воды.

Кадровик мялся, зашептал было что-то про меры безопасности, инструкции, дисциплину и прочую муть

— Цыц! — рявкнул на него Морда. — Менты мы или как⁈ Что молчите?.. Забыли, как жульманов по дворам щемили? Раньше и по бандосам палили, не дрожали. — А сейчас? Сейчас что⁈ По бутылкам стрельнуть — и то ссыкотно. Сидим на жопе ровно, язык в одно место засунули. Всё по бумажкам, всё по инструкциям, бл*ть. По рапортам. Слово не так скажи — огребешь.

Он замолчал. Но воздух всё равно звенел. Присутствующие пока тоже ничего не говорили. Кто опустил глаза, кто просто застыл, уставившись на бутылки-мишени. Мало кто из них реально помнил, как было раньше, тут-то, в основном, молодняк. Но с шефом в таком состоянии спорить не решился никто. Даже те, кто обычно открывал рот первым.

Он ждал. И всем вдруг стало неловко. Потому что в словах его была правда. Горькая. Но точная.

— Ну так кто? — кивнул Мордюков на бутылки. — Пистолет здесь. Мишени — там. Кто смелый? Я разрешаю.

— А можно мне? — неожиданно спросил Соколов.

Я с трудом удержался, чтобы не завести глаза к небу. Ёпта, ты то куда полез?..

Мордюков нахмурился, разглядывая Антона:

— Ты кто такой будешь, гражданин?

— Всё нормально, Алексеич, — влез Востриков. — Свой он. Друган мой. Поздравить приехал.

— Свой… — хмыкнул Морда. — Гражданский, значит. А ствол в руках хоть раз в жизни держал? Не игрушка это.

— Приходилось, — хмыкнул Антон.

— Ну давай. Но не просто так. Давай по-взрослому. На что забьёмся? — разошелся шеф, будто сегодня море по колено.

С другой стороны — Морда стрелял хорошо, и, видимо, решил проучить наглеца.

— Давайте, — Соколов аж загорелся. — Чисто символически. Пять тысяч.

Достал пятёру, положил на землю и придавил камешком, будто карту козырную припрятал.

Мордюков посмотрел, улыбнулся криво, вытащил бумажник. Порывшись, кивнул в сторону:

— Ильич, выручай!

Кадровик подсуетился и без слов сунул пятёрку. Ставка сделана.

— Три выстрела. Три бутылки, — рявкнул Морда. — Ставьте мишени.

Молодые уже суетились. Пустые бутылки поставили у кромки воды. Мы стояли чуть выше — стрельба шла вниз, в речную гладь.

Мордюков вышел вперёд. Поднял руку.

Бах! — мимо.

Бах! — стекло в дребезги.

Бах! — ещё одна вдрызг.

Два из трёх. Неплохо.

Зрители похлопали. Но он скривился — недоволен. Понятно, что хотел все выбить, с шиком, раз здесь гости нашлись.

Подошла очередь Соколова. Тот встал, не спеша прицелился.

Бах! Бах! Бах!

Почти без пауз. Ну дает…

Три бутылки — вдрызг. Одна за другой.

— Ну ты… силён, — буркнул Мордюков, нахмурившись. И попрощался с пятёркой. — Где служил?

— Нигде. Занимался. Пулевая стрельба, — с важностью сказал Соколов, а сам всё косился на Оксану. Та посмотрела мимо с таким выражением лица, будто запахло протухшим.

— Ну что? — бросил Мордюков, поднимая пистолет. — Кто ещё хочет? На победителя! Есть смелые?

Соколов с видом триумфатора обвёл всех взглядом.

— А вон, — кивнул куда-то в сторону. — Молодёжь. Умеет у вас хоть что-то? Эй, парнишка, иди сюда!

Он сказал это громко и сделал знак рукой, мол, топай сюда. А сам смотрел прямо на меня.

— Парнишка? За такое по сопатке схлопотать можно, — я хмыкнул и подошел к нему вплотную.

Народ вокруг одобрительно загудел. Кто-то даже в спину кинул:

— Макс, давай, покажи, как умеешь!

— А чё ты мнёшься? — продолжал играть Соколов. — Или очково? Пострелять, посоревноваться с дядей Антоном?

— Давай, — сказал я. — Только ставка несерьезная какая-то. Ха! Пять косарей — тьфу, ерунда.

Он прищурился. Голову чуть склонил. Видно было — крутится мысль в мозгу, чем бы этаким народ удивить, чтобы и меня на место поставить, и перед Оксаной вы*бнуться.

— Ну, давай по серьёзке, — проговорил он, — Уверен, что потянешь-то?

— За себя беспокойся, — ответил я.

— Ну вот и отлично, — усмехнулся он. — Тогда и я поставлю, не абы что… А вот, хотя бы «Ниву»! Новенькая. Недавно купил, специально, в лес ездить, грибочки собирать. А у тебя что?

— У меня, — сказал я, — тоже кое-что есть. Давай, отойдем, побазарим. Расскажу что есть…

Мы отошли в сторону. Никто не полез следом, все остались у воды, в ожидании шоу.

Я достал телефон. Включил видео.

На экране — Веня Пианист. Мятый, потный. Признаётся, что они с Кабаном должны были нахлобучить меня в подъезде. По заданию…

На том моменте, когда он уже почти подступил к главному, я остановил видео. Специально обрезал ровно там, где у зрителя в голове уже звучит имя заказчика. Но не из динамика, а из внутреннего предчувствия. Хотя Венька заказчика и не знал. Но на видео до этого момента я не докрутил.

— Видал? — спросил я. — Организация нападения на сотрудника органов… Группой лиц.

Соколов смотрел сначала молча. Но потом лицо у него чуть перекосило, сам он дернулся, будто готов был бежать — понял, что влип.

— Вот думаю, — сказал я, — то ли сейчас в ход пустить. На возбуждение. То ли потянуть, нервы тебе пощекотать. Как больше нравится?

Он отступил на полшага.

— Что ты хочешь? — спросил тихо.

— Ставлю эту запись, — сказал я. — Проигрываю — удаляю, выигрываю — беру твою машину.

Он молчал всего секунду:

— А как я тебе могу верить? Что ты ее действительно удалишь и у тебя нет копии.

— Слово офицера, — ответил я. — По рукам?

Соколов протянул руку. Я пожал. Без особого желания.

* * *

Снова выстроили бутылки. Три на каждого.

— Максимка, возьми мой ствол, — прошептал Ляцкий, подходя сбоку. — Я его сам пристреливал — держит точку. Спуск подработал, зуб шептала подточил. Спуск стал мягкий, плавный. Не то что у этого, с которым Мордюков ходит. У меня хоть и шестьдесят седьмого года пистолет, детали подработались, притерлись. Теперь — как швейцарские часики.

Я взял пистолет. Тот уверенно лёг в руку.

— Ресурс ствола — еще будь здоров! Поля нарезов не изношены, кучность держит во как, — продолжал нахваливать свое оружие Ляцкий. — Раковин нет, патронник чистый, что зеркало. Слежу я за ним, как за своим дитём.

— Ого… — удивился я. — А ты, я смотрю, шаришь в ТТХа и внутренней баллистике…

— Ну дык, — гордо приосанился майор. — За «Динамо» по стрельбе раньше выступал. Пока зрение не поплыло. Кубками весь сервант забит. Моя грозится выкинуть, а мне жалко, память, что не просто на телефоне в службе просидел. Бери мой ствол, не прогадаешь.

— Добро, из твоего стрелять буду.

Толпа уже сгрудилась. Кто с рюмкой, кто с телефоном, кто с «хлебом». Ждали зрелищ.

* * *

Первым стрелял я.

Бах! — Первая бутылка — в крошку.

Бах! — Вторая — разлетелась.

Осталась последняя. Третья.

Рука чуть отдохнула, спешить некуда. Занес ее через верх, не через низ, как новички. Стал медленно опускать до мишени, плавно. Мушку совмещаю с целиком рабочим глазом, второй закрыт. Всё спокойно. Без дёрганья.

Задержал дыхание. Потянул спуск плавно, серединой подушечки указательного — без рывка, равномерно, как учили. Внутри — тишина, только пульс отдает в висках.

Мишень начинает плыть, зелёным пятном размывается на фоне. Но это не важно. Главное — мушка и целик. Всё остальное — фон. Есть только я, палец и оружие. Остальной мир — подождет.

Ствол будто живой, чуть ходит, но в пределах нормы. Выждал. Дождался, пока на мгновение всё стабилизируется. И только тогда — плавно дожал спуск.

Бах!

Третья бутылка лопнула, как мыльный пузырь. Осколки сыпанули по траве.

Попал. Чётко.

Толпа ахнула. Кто-то хлопнул. Кто-то присвистнул. А Соколов удивленно хмыкнул и стал готовиться к своей очереди.

* * *

Противник встал на импровизированный огневой рубеж не так, как прежде. На этот раз в нём не было бравады. ставки слишком высоки. Он не спешил, будто сам себе тянул время, чтобы сбить нерв. Пистолет держал умело, одной рукой в боковой спортивной стойке, как его учили в секции.

Бах!

Первый выстрел прозвучал резко, и бутылке снесло горлышко.

Со следующим выстрелом Соколов тоже не торопился. Плавно навел ствол, поправил хват, потом снова опустил руку, расслабился и повторил «заход на цель», замер. Я стоял чуть позади, сбоку, и сказал почти шёпотом, не глядя на него:

— Кстати… тогда ты был неправ, Антон Львович.

Он чуть повернул голову, не отрывая взгляда от цели, и спросил коротко и сухо:

— В смысле?

— Насчёт апельсинов, — сказал я спокойно. — Ты ведь утверждал, что Оксана их терпеть не может. Я тебе по секрету скажу… употребляет она апельсинчики, правда, только с тёмным ромом, под закуску. Они именно с тёмным хорошо заходят. Нам…

Последние слова проговорил с этакой тягучестью, будто вспоминал особо приятные недавние моменты.

Он на секунду замер, еще сильнее выпрямил спину, как будто в позвоночник что-то впилось. Пальцы сжались крепче, шея напряглась. Соколов ничего не ответил, только слегка скривился, будто от боли в виске. Навёлся снова. Но рука, несмотря на старание, чуть дрожала — едва заметно, но если я видел, для стрелка это уже провал.

Выстрел был резкий, короткий. Всё потому, что пуля прошла мимо.

Кто-то в толпе засвистел, послышались аплодисменты, хохот. Но он на это не отреагировал. Не стал даже добивать третью бутылку — всё равно уже проиграл ведь. Не было и речи о том, чтобы получить кайф от процесса, как это и бывает на веселом междусобойчике — важен был только результат. Опустил пистолет, резко, с раздражением, сплюнул себе под ноги, будто выкинул злость, и, не глядя ни на кого, сунул руку в карман.

Молча достал ключи от «Нивы», протянул их мне. В этом молчании было всё — злость, обида, досада. Поражение.

В этот момент из-за спины вынырнул Ляцкий. У него на лице уже была та самая улыбочка, с которой обычно начинают разговор за «протокол».

— А вот тут бы не мешало бумажку набросать, — бодро проговорил он. — От руки, конечно, но суть — чтоб по закону. Мы тут все юристы, если что. Это быстро.

Он оглядел собравшихся, нашёл взглядом кого-то менее хмельного и командным тоном добавил, обращаясь уже к Соколову:

— Давай-ка, дружище, продиктуй нам паспортные данные. Тут всё по-честному. Ставка, условия. Все добровольно. Оформим корыто на Максимку. Было ваше, стало наше. Кхе-кхе!

* * *

Через несколько минут у меня уже была написанная от руки бумажка, с нужными словами, подписями и подтверждением от нескольких трезвых свидетелей. Бумажка, по которой я теперь мог переоформить «Ниву» на себя. Не быстро, но окончательно.

Ко мне подошла Кобра. Она держалась, вроде, спокойно, словно это были самые обыкновенные забавы почти чисто мужского коллектива навеселе, но в глазах плясал задорный огонёк.

— Ну, Макс, — протянула она, качнув головой. — Ну ты даёшь. Соколов у нас, между прочим, мастер спорта по стрельбе. Как ты его так уделал? А?

— Повезло, — хмыкнул я и улыбнулся.

Она тоже улыбнулась, чуть прищурилась. Она, несомненно, была рада тому, что всё именно так повернулось.

— Молодец. Проучил. Так и надо. Он не обеднеет. А в следующий раз, может, поостережётся языком чесать перед людьми. Не в ту сторону понесло, вот и обделался.

Пока мы разговаривали, взгляд зацепился за Мордюкова. Тот бродил по берегу, тяжело, с раскачкой. В одной руке болталась бутылка водки, пистолет у него таки отнял кадровик. После стрельб — не вернул.

— Я сейчас, — тихо сказал я Оксане. — Надо с шефом перекинуться парой фраз.

Она только кивнула, будто все поняла, хотя про свёрток знать никак не могла.

Я догнал полковника ближе к зарослям у воды. Он не обернулся, хотя шаг сбавил, видно, услышал. Я подошёл и медленно зашагал рядом, наконец, выдержав паузу, сказал почти шутливо:

— Семён Алексеевич, а что это вы сегодня невесёлый?

Он остановился. Посмотрел на меня как-то особенно. Не зло, не раздражённо — просто тяжело. В лице всё сжалось, как у человека, у которого давно не спрашивали, как он сам.

— Яровой, — сказал он с выдохом, — вот честно… не до тебя сейчас…

Я не стал обижаться, но и не отступил.

— Я по делу, — сказал спокойно. — У нас, насколько знаю, освобождается место в УГРО.

Он не ответил, ждал продолжения. Смотрел вбок, будто сквозь меня.

— Оксана Геннадьевна согласна меня взять, — продолжил я. — Я хочу в розыск. Опером. Не на бумажной работе сидеть, а реальные дела делать.

Он промолчал, только слегка кивнул, не сразу, как будто обдумывал. Потом повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза:

— Опером?

Я кивнул в ответ.

Он снова задумался, поглядел куда-то сквозь меня, как человек, которому внезапно что-то напомнили. В глазах у него на мгновение мелькнуло что-то странное — то ли сожаление, то ли старое воспоминание, которое не просили вытаскивать, а оно вылезло само.

— Опером… это хорошо, — пробормотал он, тоже будто бы и не мне. — Одобряю.

Сделал паузу. Кивнул, уже увереннее, но всё равно как будто чуть в сторону — не мне, а кому-то за спиной. Словно там стоял призрак, тень того, кого здесь давно уже потеряли.

— Знаешь что, Яровой. А ты пиши рапорт на перевод прямо завтра. Я все подпишу.

Он сказал это спокойно, с тем видом, как будто ещё минуту назад сомневался, а сейчас внутри что-то щёлкнуло. И наконец он все решил.

— Пошли они все в жопу… — добавил он.

— Кто? — спросил я, удивленно вскинув брови.

— Да неважно, — махнул он рукой.

Но было видно — не просто махнул. Что-то его съедало. Хотел выкинуть из головы, но не получалось. Лицо сделалось напряжённым. Он открыл было рот, потом закрыл, сделал пару шагов по песку и всё-таки заговорил, не глядя на меня.

— Да тут… кому-то ты, видно, дорогу перешел. — он остановился и снова повернулся ко мне лицом. — За тебя узнавали. Спрашивали. Просили… ну, мягко скажем, задвинуть. Из органов.

Я сразу напрягся. Внутри кольнуло. От злости.

— Кто именно? — тихо спросил я.

— Неважно, — отмахнулся он. — Забей. Сам не знаю, что несу. Водка, жара. Выдумается же…

Сказал это, будто надеялся, что я действительно тут же все забуду. Я промолчал, но решил пока не давить на начальника. В целом, и так все понятно… Кто и зачем. Мордюков тем временем снова заговорил. Голос стал тише, но в нём появилась особая тяжесть, как у человека, который наконец решился сказать то, что давно сидело внутри.

— Не тот сейчас опер пошёл… Не тот… Вот раньше — были люди. Особенно один.

Он замолчал. Я ждал. Потом он продолжил:

— Майор Малютин. Но погиб он. Потому что… потому что его предали.

Опустил взгляд. Сжал пальцы на бутылке.

— Кто предал? — выдохнул я, весь обратившись в слух.

— Там… один летёха, зелёный совсем, был с ним на задании, — проговорил он, глядя куда-то мимо, будто видел всё заново. — С виду — нормальный пацан. Не глупый, ответственный. А как запахло жареным… обосрался. Испугался. Необстрелянный, сырой ментёнок. И он сбежал. С единственным на двоих автоматом…

Я молчал. Смотрел в его лицо. Там было всё: злость, бессилие и память. Такая, которая не стирается, сколько ни пей.

— В тот момент, когда всё висело на волоске, — глухо продолжал Мордюков, — Лютый остался с бандюками один на один.

Полковник опустил глаза, чуть покачал головой, будто самому себе не верил.

— Всю жизнь потом этот летёха вспоминал… Не забывал…

Снова поднял руку с бутылкой, сделал долгий глоток. Потом выдохнул медленно, провёл рукавом по лицу. Плечи его устало осели, взгляд стал мутным и каким-то отрешенным. Но не от алкоголя — от воспоминаний, от того, что в нём так долго сидело и сейчас всплыло, как дохлая полуистлевшая рыба из ила.

Он посмотрел куда-то в сторону, за горизонт, и тихо продолжил:

— Этот летёха, конечно, когда убежал, все же вызвал подмогу. Как смог, по рации. Но это не… Малютина уже не спасли.

Он не смотрел на меня. Просто замолчал. И в этом молчании был тяжкий груз.

И в тот момент у меня в голове всплыли звуки — выли сирены на подходе к заброшенному заводу. Я тогда ещё удивился, как быстро подъехали машины, когда умирал. Думал, Пал Палыч организовал.

Оказывается — нет. Это был он. Этот самый испуганный рыжий летёха. Эх, Сёма, Сёма… Это тебе не кадровичку за коленку лапать…

Мордюков покачал головой, будто не хотел рассказывать дальше, но слово уже вырвалось, и удержать остальное стало невозможно.

— Нашли мы его… — сказал он хрипло. — С простреленной головой. Но, сука, сколько он их забрал с собой… Вокруг кровищи, трупов. Настоящий бой.

Он замолчал, вытер подбородок, сглотнул.

— Кто его убил? — тихо спросил я.

— Да хрен его знает. Слишком много тогда было тех, кто хотел. Он тогда говорил, что кого-то разрабатывал, фамилию не называл…

— А этот летёха… это были вы?

Он взглянул на меня внимательно, долго — и молча кивнул. Без слов. Просто горько подтвердил. Признался…

— Всю жизнь, представь себе, камень ношу… Никак не сброшу…

Я уже это понял и сам. Но всё равно нужно было услышать.

Мордюков снова приложился к бутылке. Уже без паузы.

— И вот спрашиваешь… почему именно сегодня вспомнилось?

Он не закончил вопрос, не ждал ответа. Сам перевёл дыхание, полез в карман. Достал свёрток. Что-то завернутое в кусок ткани.

— На, смотри, — сказал он.

Я взял.

Разворачивал медленно. Чувствовал, как сердце начинает бешено колотиться. Края ткани разошлись. Я увидел и остолбенел.

То, что лежало в моих ладонях, было настолько неожиданно теперь увидеть, что в первый момент я даже не поверил глазам.

Этого я не ожидал. Ни при каком раскладе. С минуту я просто стоял и смотрел на свои ладони. Чем дольше я смотрел, тем сильнее чувствовал, как внутри всё сжимается.

Мордюков стоял рядом, не замечая уплывающих секунд и потому не задавая вопросов. Тяжело вздохнул, хрипло крякнул и приложился к бутылке. Потом сказал, не глядя:

— Тут, понимаешь, на днях… в бильярдной… подходили ко мне. Улыбались, спрашивали, узнавали. Всё про тебя. Кто, что, откуда. Хотели, чтоб я тебе на старте палки наставил. По надуманным предлогам. Чтоб ты ни туда, ни сюда.

Он посмотрел на меня внимательно. Взгляд стал резким, цепким.

— Не знаю, что ты там наделал. И знать не хочу. Не скажу, кто подходил — не обижайся. Люди серьёзные. Но зацепил ты их сильно.

Он бросил взгляд в сторону воды, снова хмыкнул и добавил уже спокойней:

— Я тебе подпишу рапорт… Пошли они все… Уже предал одного… На всю жизнь хватило…

* * *

Я хотел что-то сказать, но в этот момент в кармане завибрировал телефон. Достал, посмотрел — Аля.

— Алло, Макс? — голос был сбивчивый, она говорила быстро, я чувствовал — дрожит.

— Слушай… беда. Сегодня, когда я уходила с работы, Грач ещё остался. Один. Я только отошла от спортзала, подъехал джип. Из него вышли трое.

Она сделала паузу.

— Я видела, под пиджаками у них пистолеты. Они зашли внутрь.

У меня внутри всё сжалось. Слово само вылетело:

— Чёрт… Ты где?..

— Сейчас я… я тут, у спортзала, — продолжала она. — В кустах сижу. Прячусь. Наблюдаю. Пока тихо.

— Сваливай, — отрезал я. — Немедленно. Вали оттуда к чёртовой матери как можно дальше. Я сейчас приеду.

— Макс, а как же…

— Я сказал — вали! Я разберусь.

Сбросил вызов. В голове уже собиралась схема дальнейших действий.