Глава 13

Берег реки, куда нас привёз ведомственный «ПАЗик», я узнал сразу, как только съехали к руслу. Побережье живописное, да. Простор, пологий спуск к воде, кусты ивняка по краям. Но память выдавала негаснущей строкой: ещё прошлой ночью здесь было совсем другое место. Мрачное, опасное. Именно тут я подстрелил одного или двух шестерок Валета.

Именно отсюда по кустам разносились глухие крики, тут же — вон там, за пригорком — виднелось сейчас пепелище его ритуального костра. Казалось, земля ещё не впитала кровь. Но это только ощущение. Я огляделся и не увидел ни гильз, ни других следов перестрелки, все подчистили люди Савченко. В том, что это он меня караулил, я не сомневался. Вальков слишком верил гадалке, он бы всё сделал по нашему плану, а этот — подозрительный и мнительный. Возможно, Валет и сам был не в курсе, что Дирижер тут устроил засаду. Иначе как объяснить, что Валет столько времени играл добровольно роль «живца»? Не по чину ему живцом быть, он реально ритуал проводил. И свёрток какой-то таинственный сжечь пытался. Интересно, что он завернул в платок гадалки?

Но сегодня день другой. Солнце било в макушку щедро. Ветер с реки чистый, с привкусом чистой воды и сырой травы. С берега тянуло рыбой и свободой.

На поляне, вдоль кустов, вытянулся длинный ряд походных столов — стареньких, но крепких, со следами прежних гуляний: где скол, где пятно от жирного шашлыка. Накрыты они были одноразовыми скатёрками — пёстрыми, чуть морщащимися на ветру. Но главное — не в скатерках, а в том, что лежало поверху.

Закуски, как с картинки. Всё, что надо для настоящих мужских проводов. Хрустящие маринованные огурцы с чесноком, сочные помидоры с луком, копчёная и кровяная домашняя колбаса, нарезанная кружками, брынза, сыры, селёдка в масле с лучком, горячая картошка с укропом. Кучки корейской морковки, баклажановый салат, горки зелени, ломти хлеба. В центре — запотевшие бутылки беленькой, будто бойцы в строю перед великой битвой, рядом минералка, соки, багровый компот в трехлитрушке. Пахло едой, дымком, летом и предстоящей гулянкой.

Чуть поодаль, у мангала, терся узбек — улыбчивый, с нахлобученной узорчатой тюбетейкой и в фартуке. Его глаза щурились от солнца и дыма, рука ловко переворачивала шампуры. На стальных стержнях шкварчала баранина, румянилась курица, капала на угли. Шипело аппетитно. Рядом кипел огромный казан, оттуда тянуло базиликом и мясом. Суп, наверное, или шурпа какая-нибудь, неважно, пахло обалденно. Люди в форме и по гражданке толпились вокруг, кто-то уже наливал, кто-то достругивал нарезки, кто-то пытался сесть на раскладной стул, который был на грани отказа, и его самого было впору на пенсию или на свалку.

Первым, как и положено, слово взял Мордюков. Встал с самодельной лавки из доски с тихим кряхтением, поправил форменный галстук, снял фуражку — будто не на голове у него она, а на сердце давила. Поглядел на неё с какой-то ментовской тоской, аккуратно положил рядом на скамью. Вытер лоб мятым носовым платком. Взял рюмку. Не торопился, будто слова надо было выцарапать из чего-то глубоко личного.

— Знаете, мужики… — начал он хрипло. — Чувствовал, скажу вам сегодня радостное, но… Тута дело такое… С одной стороны — праздник, с другой — как по сердцу ножом.

Он повёл глазами по рядам. Внимательные лица. Кто с рюмкой в руке, кто с колбасой на пластиковой тарелке. Все ждали. Особенно ждал виновник торжества. Сергей Иванович Востриков был из той породы, что долго держат марку даже со стареющим лицом. Крепкий, как дверной косяк, с квадратной челюстью и носом, когда-то явно сломанным. Лоб широкий, морщинистый, будто всю жизнь щурился на неправду. Волосы короткие, с проседью, глаза серые, спокойные, но не тёплые. В них сидела усталость, как в человеке, который видел слишком многое, но никому об этом не рассказывал.

— Говорят, раньше одним из лучших оперов был, — шепнула мне Кобра, — а после реформы МВД, ещё в двенадцатом году, как-то подзабил на всё тут…

Я кивнул, а про себя подумал, что не застал этого Вострикова, видимо, он пришел в милицию уже после черного июня девяносто седьмого.

— Сегодня мы провожаем на пенсию Сергея Ивановича Вострикова… — продолжил Мордюков и немного осёкся, будто вдруг понял, насколько тяжело это звучит. — Он пришёл чуть позже меня, но по сути — вместе начинали. Вместе росли, учились, тупили, ошибались, дрались за правду, писали объяснительные. Через всё прошли. Всё, что только может случиться на службе, с нами случалось.

Он оглядел поляну, поводил взглядом по лицам.

— Когда не было бензина, Серега заливал свой. Когда понятых не находилось, тащил соседа по гаражу. Когда в парке долбо*б палил из ружья, он шёл первым. Потому что не умел иначе.

Мордюков замолчал, собираясь с мыслями. Говорил он явно искренне, я даже проникся. Не думал, что Морда еще помнит — как это, работать по старой школе. Лицо его даже вытянулось, будто он вдруг постарел. Потом хрипло выдохнул:

— И вот теперь он… на свободе. Да. А по сути — давайте честно, товарищи, — за бортом. Не потому, что сам захотел. А потому что возраст подошёл. Потому что там, — Мордюков ткнул пальцем вверх, — решили, что пора «оптимизировать», так сказать систему, мля. Чёрт бы побрал эту ихнюю оптимизацию. Таких спецов, как Серёга, теряем. Надёжных и с опытом.

Он на секунду замолчал, втянул воздух.

— Пенсионер… Да какой он, к чёрту, пенсионер? Молодой ещё, шести десятков нет. Работать бы и работать. Но вместо таких матерых волков на их места ставят вчерашних студентиков. А те не знают, с какой стороны к протоколу подойти, как правильно объяснение взять, что на осмотре места происшествия делать, — Мордюков скривился. — Вот до чего дошли. Одних списываем, других не научили.

Он помолчал, сжал пальцы вокруг рюмки.

— Спасибо тебе, Серёга, за то, что был таким, каким должен быть мент. Настоящим. За то, что свернул только в самом конце… Мы с тобой ещё не раз водки махнём. Но сегодня — честь тебе. И знай — ты не бывший. Ты наш. У нас бывших не бывает! С выходом на заслуженный отдых!

Он поднял выше рюмку, и никто не остался сидеть. Все встали, а Востриков прослезился.

— Поздравляем!

— Здоровья!

— Хорошо устроиться на гражданке!

Сыпалось со всех сторон сквозь звон рюмок. Чокнулись, выпили, закусили.

Гулянка набирала обороты. Ко мне подсел Ляцкий.

— Эх, Макс… — сетовал Фомич. — Проводов на пенсию теперь нет по-человечьи… Ну что это? — он обвел взглядом поляну. — Бухнули на природе и разбежались. Разве так старую гвардию провожать положено? Раньше ведь как? Весь отдел гудел, шарики, цветы, стенгазета, начальник с речью перед всем личным составом, из прессы девица с фотоаппаратом, а то и две, начальник по кадрам из главка напутствовал от имени генерала — «с этапами нового большого жизненного пути»… А потом гулянка прямо там, в актовом зале отдела, ни от кого не прячась, песни, поздравления. Со слезами на глазах выходили. А сейчас? Пикник на обочине.

— Да, вроде, нормально сидим, Фомич, — пробубнил я с набитым ртом, уплетая подоспевший шашлык.

— Ай… молодежь, — махнул рукой дежурный. — Ни черта вы не понимаете, не цените… Вот придет время, тогда… Эх… поймешь, какое сейчас времечко. Когда тебя выпихивают, как вон ту собаку из мультика — помнишь, «Жил-был пёс»? Пока лаял — нужен. А как нюх потерял — за ворота и пинком под зад. Вот и нас теперь, пенсионеров — пачками на выход. Реформа, мать её, все не закончится… Сколько толковых, битых жизнью спецов полегло под ножом этой «оптимизации» — не счесть. А теперь нехватка кадров, ёпта! Всю систему просрали, развалили, как экономику при Чубайсе. Вредители, чтоб им пусто было. Уважение народа потеряли, честь мундира в кабинетах бумажками завалили. А раньше как было? Уход со службы — целое событие. А сейчас? Больше на изгнание похоже. Тихо выпнули, и гуляй. Да что уж там… Пока служишь — человек, товарищ, честь и опора. А только ушёл — и хрен тебе, ни здравствуй, ни до свидания. Будто не в МВД отпахал двадцать лет с лихером, а с зоны освободился. Словно заразный.

Он закончил речь, полную досады, и тяжело вздохнул, думая, что собеседник его не понимает.

— Не переживай, Фомич, — сказал я, хлопнув захмелевшего Ляцкого по плечу. — Тебя точно не вытурят. Без тебя дежурку кто тянуть будет?

— Да ну… — он махнул рукой, чуть качнувшись. — Я теперь, прикинь, в день хожу. Пятидневка, как у людей.

— Это как? — я прищурился.

— Начальником дежурной части предложили. Пока исполняющий. Присматриваюсь… разбираюсь. Вот и на гулянку — с работы. Поэтому и в форме, и с кобурой. Привычка, сам понимаешь. За столько лет — заступил в наряд, значит — получи ствол.

— Ну что, поздравляю, — я пожал ему руку. — Давно пора было подрасти. Заслужил.

— Спасибо, Макс, — хмыкнул он, и в глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на благодарность.

Рядом с Мордюковым стоял его зам и он же — начальник кадров, подполковник Зуев Владимир Ильич. Щуплый, строгий, на вид говнистый. С раздраженным лицом и глазами, в которых мелькала лёгкая досада, будто он был совсем не рад, что личный состав прямо здесь и сейчас, при нём не вкалывает, а расслабляется в рабочее время. Он держался прямо, как и положено кадровику, но чувствовалось — ни солнце, ни дым от шашлыков, ни рюмки на столах, ни речи под водочку его особо не трогают.

Косился на меня с подозрением. Дескать, что этот штабист тут забыл? Опера провожают своего, а ты куда влез? Я поймал его взгляд, чуть кивнул и усмехнулся молча, мол, не ваше собачье дело, как попал я сюда. Зуев криво усмехнулся в ответ, и в его выражении лица прекрасно читалось: «вот выйдешь с больничного, Яровой, поговорим тогда… про тетрадки я не забыл».

А я подумал, что надо бы всё-таки найти кого-нибудь и озадачить этими тетрадками. Самому сесть их писать — некогда, да и зачем, когда всегда можно, так сказать, делегировать такие полномочия.

Когда первая волна тостов схлынула, за столом воцарилась та самая тишина — не натянутая, а уважительная. Встал Востриков. Замначальника угро, а теперь — офицер в отставке. Встал не торопясь, будто в последний раз продумывая, что сказать. Поправил рубашку, взял рюмку — пальцы дрогнули. Не от водки, видимо, от волнения.

— Мужики… — сказал он просто. И замолчал на секунду, глядя по очереди на лица, знакомые, как собственные шрамы. — Спасибо вам. За службу, за смены, за спину, которую прикрывали, и за то, что мы никогда не бросали друг друга.

Он провёл взглядом по рядам. Кто-то кивнул. Кто-то отвёл глаза. Воспоминания у всех были свои.

— Знаете, — продолжил он, — было ведь по-всякому. И жопа случалась, и радость проскакивала. Но самое главное — мы работали по-настоящему. Не для галочки, не на бумажку. А по совести. За это я вам и благодарен. Всем.

Он улыбнулся — немного криво, немного устало.

— Теперь у меня будет другая работа… Забор вот на даче начну строить. Баню доделаю. Говорят, на гражданке тоже жизнь есть. Ну, попробую… Проверю.

Поднял рюмку. Не дрожала уже. Только глаза стали чуть влажнее. И все молча чокнулись, выпили.

Тут поднялся захмелевший Мордюков. Тяжело, по-полковничьи, чуть придерживая стол рукой. Глянул на Вострикова, как на старого друга, с которым плечом к плечу прошли не один десяток лет.

— Подожди, Серёжа. Не расслабляйся раньше времени. Ты ж нас знаешь — с пустыми руками не отпускаем. От всего отдела… — он указал взглядом на коробку, стоящую в сторонке. — Вот тебе. Чтобы без дела не сидел, руки зря не чесались.

К коробке шагнул Зуев. Поднял аккуратно, будто не коробку, а орден нес. Поставил перед Востриковым.

— От коллектива, — продолжал полковник. — Портативный сварочный аппарат. В хозяйстве, как говорится, вещь нужная.

Сергей Иванович взглянул на коробку. Широко улыбнулся.

— Спасибо, мужики. Ну, теперь точно не соскучусь. Воротину в гараже давно подлатать хотел — всё руки не доходили…

* * *

Когда мероприятие перевалило за «экватор», а на столах остались только недопитые рюмки да тарелки с остывшим мясом, народ потихоньку рассыпался по кучкам, вылезли из-за столов, размять ноги, покурить, поболтать в более тесном кругу.

Мордюков стоял у мангала, рассказывал что-то узбеку, улыбался, жестикулировал — уверенно, по-хозяйски. В одной руке — рюмка.

Потом у начальника зазвонил мобильник. Он быстренько опрокинул рюмку в себя, занюхал тюбетейкой, прислонившись носом к узбеку, и вытащил аппарат из кармана. Глянул на экран — и в лице изменился. Улыбка сползла, плечи расправились, словно протрезвел сразу. Стало видно, как в нём включился другой человек — не рассказчик у мангала, а тот самый старший, который за всех в ответе.

— Тихо все! — рявкнул он резко, не глядя. Левой рукой прикрыл ухо, правую с телефоном прижал к подбородку и стал отходить в сторону.

Я краем уха уловил фразы:

— Да, товарищ генерал…

— У нас мероприятие… неформальное, так сказать… Так точно, на пенсию провожаем ветерана службы… Передам лично, конечно…

Он уходил всё дальше, по тропинке вдоль зарослей, пока не дошёл до самого берега. Туда, где чернела проплешина, выжженная Валетом, с горсткой золы.

Мордюков всё ходил туда-сюда, разговаривал, бросал взгляды на землю — не осознанно, а на автомате. Потом вдруг остановился, будто бы что-то увидел на земле. Стоял и смотрел в одну точку, а когда закончил разговор, торопливо сунул смартфон в карман и вдруг нагнулся. Я видел, как он подобрал с земли небольшой свёрток, аккуратно, словно боялся обжечься.

Я пригляделся. Тот самый сверток из платка гадалки, который Валет хотел сжечь. Честно говоря, я думал, он его успел швырнуть в костер. А получается, что нет.

Это был так называемый «артефакт» — не магическая вещица в прямом смысле, а символ, сгусток памяти и страха. То, о чём Алька говорила с Вальковым, глядя ему в глаза через огонёк свечи: «Ты должен избавиться. Не просто выбросить — это не мусор. Сжечь. И закопать пепел. Это — твой грех. Или то, чего ты боишься сильнее всего».

Теперь же этот предмет нашел Мордюков. Свёрток был не больше двух спичечных коробков, только плоский. Меня потянуло вперёд — из любопытства или из предчувствия. Я и сам не знал, зачем приглядывал за ним всё это время, и вот сделал шаг, ещё шаг, надеясь увидеть, что же Вальков туда спрятал. Но в этот момент меня окликнул Ляцкий.

— Яровой! — громко, заплетающимся языком позвал он, подошел ко мне, повис на плече, обнимая. В руке стопка. — Бушь?

— Я пока пропущу, — сказал я, придерживая майора.

Он же не торопился выпивать, потянуло опять на откровения:

— Пока молодой, думай, что дальше! Я вот, понимаешь, оттрубил своё, а теперь только и жду, когда давление скаканёт. А ты… ты не задерживайся в органах. Беги отсюда, пока не поздно… Слышь?.. И-ик!

— Да хорош… Не нагнетай, Фомич, — улыбался я, а сам поглядывал на Мордюкова. Он уже развязывал сверток. — Мне нравится в ментовке. И вообще, я в розыск перевожусь.

— О-о! — протянул майор. — Это другое дело… Как говорил один уважаемый человек… И-ик!.. Это тебе не кадровичку за коленку лапать!

Я слушал вполуха, остальное внимание было там, у берега, где стоял Мордюков. Он, наконец, разорвал нитки, которыми был обмотан свёрток. Развернул платок. Я не видел, что было внутри — сказывались угол, тень, расстояние. Но зато видел лицо шефа. Оно побледнело почти сразу, как будто в него метнули горсть белого пепла. Челюсть дёрнулась. Глаза вытаращились, налились чем-то тяжёлым — не то ужасом, не то воспоминанием.

Он застыл, глядя на то, что лежало в руках, будто увидел что-то невозможное.

А потом словно очнулся. Быстро, почти судорожно свернул ткань, что-то маленькое сунул себе в карман брюк и торопливо зашагал вдоль воды. Закурил на ходу, но сигарета явно сломалась в пальцах — из-за спины не видно, но вполне ясно по жесту. Чертыхнулся, бросил, достал новую. Пальцы дрожали, когда пытался удержать пламя зажигалки. Издалека — вроде бы просто идёт покурить… Но видно было, что из равновесия его выкинуло основательно.

Шёл быстро. Даже слишком. Словно убегал от чего-то. Или от кого-то.

То, как Мордюков среагировал на свёрток, вытащенный из пепелища, не выходило теперь у меня из головы. Словно увидел не вещицу, а живого призрака — что-то, что должно было остаться глубоко зарытым в прошлом. И теперь эта штука лежит у него в кармане, жжёт ему ногу, а мне — мозг.

Что же там такое?

Что?

Надо было думать, как её выудить. Но как? Сунуть руку в карман начальника при всех? Или споить его и… Мысль, конечно, дурная, но свербила.

Пока я прикидывал варианты, внимание отвлекла белая «Нива». Машина неспешно подкатила к поляне и остановилась в нескольких метрах от ближайшего стола. Дверца приоткрылась, и оттуда вылез…

Ну ни хрена с-се… Вот этого я точно здесь не ждал.

Это был ухажер Кобры. Богатенький бизнесмен Антон Львович Соколов.

— Прошу к нашему шалашу, — беззвучно и зло пробормотал я, улыбаясь и уже прокручивая в голове план мести.

Ведь до этого хлыща я так пока и не добрался. Не успел. А он, между прочим, нанял гопников меня в подъезде прессануть. Нехорошо, Антошенька. Очень нехорошо.

Ха! И ведь сам сюда приполз. На блюде.