Глава 13

Я остановился перед дверью кабинета с номером тринадцать. Символичная цифра. Я, конечно, не верил в приметы и суеверия, но для кабинета штатного полиграфолога МВД — номер действительно неподходящий. Тут волей-неволей подумаешь о всяких знаках судьбы, роках и прочей херомистике, в которую оперативники обычно не верят. Или делают вид, что не верят.

Постучал громко, коротко и вежливо.

— День добрый, я на тестирование, — произнёс я, приоткрывая дверь.

За столом сидел полиграфолог. Сутулый, лысеющий мужик неопределённого возраста с жидкой причёской и нелепыми, такими же жидкими усами, которые росли у него как-то в стороны и казались наклеенными. Взгляд был въедливый, липкий, как будто он уже заранее подозревал тебя в обмане и собирался на месте разоблачить.

Одет подчеркнуто бедно и неаккуратно. Старые, давно потерявшие цвет брюки, некогда белая рубашка, ставшая серо-жёлтой после сотни стирок. Галстук отсутствовал, верхняя пуговица на воротнике рубашки расстёгнута, обнажая мерзкую шерстку с проседью. Сам, вроде, и не полный, но живот — выпирающий и бесформенный, как будто под рубашкой лежал огромный комок мокрой ваты. Вообще вся фигура его выглядела какой-то амебной, будто он всю жизнь просидел в этом полутёмном кабинете, высасывая из людей энергию и радость жизни через проводки своей шайтан-машины.

Коротко говоря, тип был откровенно мерзкий. Такие обычно встречаются среди преподавателей в захолустных ВУЗах, мелких чиновников и вот таких вот полиграфологов. Про таких говорят, что самые главные неудачники по жизни пытаются сделать неудачниками других. Ни в карьере, ни в личной жизни успехов у таких нет, да и не будет никогда. С женщинами, как правило, тоже всегда беда. Зато из неудачников получаются отличные завистники: они могут простить людям всё, что угодно, кроме успеха.

И звали нашего главного МВД-шного полиграфолога очень подходяще — Владлен Арнольдович, только фамилия обыкновенная, Вяхирев. По прозвищу «Репей». Прозвище это он получил не случайно — он умел цепляться в испытуемого намертво и не отпускать, пока не высосет всю информацию до капли.

— Заходите, Максим Сергеевич, — сладко проговорил он, хитро прищурившись и улыбнувшись так, будто уже заранее знал обо мне всё, и в том числе что-то гадкое. — Сейчас начнём тестирование. Вы, надеюсь, выспались? Проверка займёт около двух с половиной часов.

Последние слова он произнёс с явным удовольствием, словно сам факт того, что испытуемому предстоит так долго мучиться под его пристальным взглядом, доставлял ему истинное наслаждение.

— Последний раз я высыпался в детском саду, — я вошёл, кивнул ему и сел на специальное кресло, стоявшее чуть сбоку от стола. Кресло было старое, потёртое, обтянутое потрескавшимся чёрным кожзамом, с прямой спинкой и широкими подлокотниками. К нему не были прикреплены датчики напрямую — сенсоры обычно крепятся непосредственно к телу испытуемого.

Само устройство полиграфа выглядело строго и даже немного пугающе для новичков: множество проводов от сенсоров шли к небольшому корпусу полиграфа, соединённому с системным блоком обычного ПК. Монитор был повёрнут таким образом, чтобы результаты мог видеть только полиграфолог, а перед испытуемым находилась пустая стена, чтобы ничто не отвлекало его внимание во время проверки.

Именно это на некоторых и давило.

Владлен начал меня опутывать. К моим пальцам он прикрепил датчики кожно-гальванической реакции — небольшие электроды, фиксирующие изменения потоотделения. На плечо надел широкую манжету, как от бабушкиного тонометра, для измерения давления и пульса. Затем закрепил на мне два эластичных ремня с датчиками дыхания — один на уровне груди, второй чуть ниже, на животе. Провода от всех сенсоров сходились к небольшому блоку полиграфа, подключённому к компьютеру. Конструкция слегка сковывала движения и выглядела довольно мрачно, как будто специально, чтобы испытуемый чувствовал себя мухой, угодившей в паутину.

В кабинете было тихо, слышалось только лёгкое жужжание компьютера и пыхтение Вяхирева. На стенах ничего не висело, как в обычных кабинетах — ни плакатом, ни памяткой не разбавлен монотонный колер. Шкафы были заполнены шаблонными папками с документами и заключениями. Всё аккуратно, стерильно, без личных вещей, без признаков человеческой жизни. Кабинет-клетка, кабинет-ловушка.

— Расслабьтесь, — почти ласково произнёс Владлен Арнольдович, глядя на меня с каким-то странным блеском в глазах. — Постарайтесь быть максимально честным и откровенным. Любая ложь фиксируется приборами моментально. Ну что, приступим?

«А вот теперь поиграем… Еще посмотрим, кто кого, » — чуть усмехнулся я про себя, делая вид, что крайне взволнован предстоящей процедурой. В прошлой жизни я не раз проходил полиграф и знал немало хитрых способов, чтобы его обмануть. Правда, уже подзабыл чуток…

Но ничего, придется вспомнить.

Он закончил цеплять на меня все эти проводки, датчики, ремни и прочую дребедень. Я терпеливо сидел, не дёргался, хотя внутри бурлило. Хотелось сорвать с себя это барахло и намотать ему на его складчатую шею. Я никогда не любил, когда меня опутывают всякой дрянью, но что тут поделать — времена изменились. Теперь ни одно перемещение по службе, если должность предполагает повышение до руководящей или доступ к гостайне (в народе — секретка), без этого вот аппарата и прилагающегося к нему специалиста не обходится. Такое при приеме в органы и все новобранцы проходят. Причём не только в МВД, но и в СК, таможне, прокуратуре и прочих правоохранительных и силовых структурах.

И вот теперь надо изображать из себя покладистого парня.

Полиграфолог Репей уселся за стол, поклацал мышкой, постучал по клавиатуре и довольно улыбнулся, глядя на экран монитора:

— Максим Сергеевич, а сейчас мы проведём настройку прибора специально под вас. Я задам несколько вопросов. На некоторые вы скажете правду, а на некоторые — солжёте.

«Забавно получается, — подумал я. — Сейчас он откалибрует свою машину, чтобы потом меня ловить, как зайца. Хренушки вам на блюдечке». Я быстро перебирал в голове варианты, как не дать ему точно настроить аппарат. В интернете полно способов — дышать по-другому, колоть себя, кусать язык. Но это всё фигня.

Я не буду пытаться обмануть аппарат — я просто его перехитрю.

Тут ведь нужно другое — внутренняя реакция. Полиграф — это штука простая: он фиксирует даже не приметы, а разницу. Правда — одна реакция, ложь — другая. И именно эту разницу он и собирался сейчас настроить.

Ага… ща-ас…

Тем временем Репей поднял на меня свои мутноватые глаза и задал первый вопрос:

— Вы сейчас находитесь в кабинете полиграфолога?

— Да, — спокойно подтвердил я.

Он посмотрел на монитор, удовлетворённо кивнул и продолжил:

— Сегодня четверг?

— Да, — опять спокойно сказал я, не сбивая дыхания.

Репей внимательно наблюдал за экраном, кивнул ещё раз и с лёгкой улыбкой спросил:

— Вас зовут Пётр Яковлевич Сидорчук?

— Да, — соврал я, как он и просил. И в этот момент я специально погрузился в самые тревожные мысли, которые были сейчас в моей голове.

Их искать долго не приходилось. Я начал думать о том, как во что бы то ни стало мне нужно убрать Валета, уничтожить этого гада, который в прошлой жизни убил меня. О том, где достать эту чёртову запись с моим убийством, которую я столько времени никак не могу найти. О том, что где-то на свободе всё ещё шастает второй киллер, готовит мне западню, просчитывает ходы. О том, что кадровик, похоже, не просто въедливый тип — он хочет завалить моё повышение в розыск. Я вспомнил, как Зуев с трудом скрывал раздражение, принимая от меня рапорт и отправляя на этот проклятый полиграф. Вспомнил все проблемы и раздражение, и они смешались в моей голове в какой-то тревожный вихрь.

Я даже невольно нахмурился, почувствовал, как зубы сами собой сжались. Но тут же вспомнил, что перенапрягать мышцы нельзя — везде датчики. Нужно играть тоньше.

Полиграфолог внимательно смотрел на монитор, и лицо его прямо светилось от удовольствия:

— Замечательно! Просто замечательно! — воскликнул Репей, потирая руки, как старый ростовщик перед удачной сделкой. — У вас просто идеальная реакция!

«Ага, думаешь, вот так просто и красиво откалибровал свой аппарат под меня? Ну-ну», — размышлял я, сохраняя внешнюю невозмутимость.

Он повторил ещё несколько подобных тестовых вопросов, на которые я то говорил правду, то лгал, каждый раз при лжи специально усиливая свою внутреннюю тревогу. Я видел, как Репей доволен: он явно решил, что теперь его прибор идеально настроен на мои реакции.

Наконец, полиграфолог щёлкнул мышкой в последний раз, удовлетворённо откинулся на спинку своего офисного кресла и обернулся ко мне, глядя с приторной улыбочкой:

— Ну-с, Максим Сергеевич, теперь приступим к основному тестированию.

Рожа его была такая довольная, что аж плюнуть хотелось. Но я сдержался. Сейчас важно было не дать ему заподозрить подвох, не дать почувствовать, что он ошибся в своей хитрой калибровке. Пусть думает, что всё у него под контролем.

Потому что главный козырь был у меня в рукаве, а не у него в его потных, липких пальцах.

* * *

— Я напоминаю вам, Максим Сергеевич, что прибор фиксирует все реакции на ложь, — очень важно и с каким-то почти театральным драматизмом произнёс Репей, глядя на меня почти в упор. — Отвечать следует исключительно правду. Перед началом тестирования я обязан спросить, есть ли у вас какие-то вопросы, может быть, что-то вас беспокоит?

Я внимательно посмотрел на него и с полной серьёзностью сказал:

— Да есть немного. Завтра дождь обещают. А мы вечером с товарищами хотели на озеро съездить, искупаться. Вот и не знаю теперь, отменять или нет…

Глаз Владлена Арнольдовича слегка дёрнулся. Он явно ожидал совсем другого ответа, а я продолжал смотреть на него серьёзно, будто вопрос о завтрашней погоде был самым важным сейчас.

— Нет-нет, — торопливо перебил он, чуть повысив голос, — я не об этом. Я спрашиваю, нет ли чего-то такого, о чём вы хотели бы рассказать мне добровольно до начала основного тестирования. Возможно, вам есть в чём признаться. Какие-то неблаговидные моменты вашей биографии. Если вы признаетесь сейчас, это будет зафиксировано, и в заключении я напишу, что вы сделали это сами, без принуждения, до процедуры.

— А, вы про это! — вдруг хлопнул я себя по бедру, отчего его глаз снова нервно дрогнул, а датчики на моей руке чуть не слетели. — Ну, есть один момент, который меня очень беспокоит…

— Так-так… — Репей немедленно придвинулся ближе к монитору, пальцы его потянулись к клавиатуре, готовые фиксировать мои откровения. — Я внимательно слушаю вас.

Я тяжело вздохнул, помолчал секунду, глядя куда-то в сторону, и наконец сказал доверительно и чуть грустно:

— Нравятся мне женщины красивые, а я, представляете, нравлюсь им. И вот не могу никак выбрать, с кем быть. Вы же психолог, Док, может, поможете советом? — я специально назвал его «Док», будто действительно был на приёме у психолога. Он же, вроде, по образованию психолог, значит, можно и так. Ха!

Репей замер, и лицо его приобрело такое странное выражение, будто он съел лимон целиком, вместе с кожурой:

— Подождите, Максим Сергеевич, вы меня не поняли. Я спрашиваю не про это.

— А про что же? — удивлённо воззрился я на него. Глаза мои были абсолютно честными и будто бы всё время чего-то не понимающими.

— Ну, там… — он даже растерялся немного, — употребляли ли вы наркотики, совершали ли преступления какие-либо, или…

— Преступления? — я ещё больше округлил глаза. — Так я же в полиции работаю.

— Я имею в виду коррупционные преступления, — Репей, раздражаясь, почти зашипел. — Брали ли вы взятки, занимались ли коррупцией? Это тоже преступление.

— А, нет, тогда всё нормально. Давайте начинать уже, — подбодрил я его.

Репей явно был разочарован, но ничего не сказал. Только хмуро щёлкнул мышкой и, наконец, задал первый вопрос по своему списку испытаний:

— В комнате, в которой вы находитесь, есть окно?

Я слегка удивился вопросу, ожидал более серьёзного. Видимо, это была очередная калибровка, подготовка к более сложным вопросам.

— Да, — ответил я спокойно.

— Вы хотите во время тестирования солгать в ответе хотя бы на один вопрос?

Про себя я уверенно подумал: «Конечно же, хочу». А вслух, совершенно спокойно, сказал:

— Нет.

И получилось это так естественно, что даже Репей слегка нахмурился, глядя на экран монитора, по которому невысоко пробежала синусоида полиграфа, ничем меня не выдав. Он раздосадованно поджал губы, явно что-то там не сошлось. А я почувствовал внутреннее удовлетворение и уже готовился к следующему вопросу. Пока всё шло по плану.

— Вы участвовали в незаконном обороте наркотических веществ? — сухо произнёс он, не отрываясь от монитора, и тут же добавил: — Напоминаю, что употребление наркотиков — это тоже незаконный оборот, в части хранения.

Курил ли я травку? Ну, наверное, любой парень, по крайней мере, большинство из нас, хоть раз в жизни да пробовал. Честно говоря, я-то как раз не пробовал. Но оборот наркотиков — это ведь не только курение. Бывало, в девяностых, мы держали информаторов за вознаграждение.

Деньги им были не нужны, им нужно было другое: спичечный коробок хорошего, душистого гашиша. Где взять его, опер девяностых всегда знал. Кого-то прижучил, кому-то шею намял, кого-то пожалел — якобы пожалел, конечно, — а на самом деле подсадил на сотрудничество. Помнится, гашиш тогда шёл наравне с герычем, сырьё росло повсеместно: Узбекистан, Казахстан, Таджикистан, Тыва, хотя раньше ее называли Тувой. Это уже потом, в двухтысячных, стали бороться с дикими плантациями, выкашивали и выжигали.

И у меня был такой информатор. Но это всё делал Лютый, а нам-то нужен зелёный мальчишка, едва вышедший из кабинета на свободу, Максим Яровой.

— Нет, — твёрдо ответил я.

А про себя подумал, что всё это было по долгу службы. А значит, незаконным считаться никак не могло. Иди на хрен, Репей.

Последнюю фразу я, видимо, подумал зря, потому что лицо полиграфолога чуть дернулось, уголок губ приподнялся, выдавая его довольство. Он молчал, но явно уже поставил какую-то мысленную галочку.

Ладно, и я учту.

Следующий вопрос прозвучал спокойно, но с какой-то неприятной холодностью:

— Вы пытались подделать документы при поступлении на службу в МВД?

Сейчас вопрос звучал почти абсурдно. Что тут подделаешь, когда всё в базах данных видно? Но когда-то, в девяностых, он имел смысл. Тогда многие пацаны хотели офицерских должностей, но не имели образования — и ради этого покупали дипломы каких-то захудалых колледжей чуть ли не прямо в переходах. А потом, на пьянках, хвастались друг перед другом, что и диплом куплен, и погоны заработаны их находчивостью. Проверять тогда диплом при устройстве на работу никто особо не проверял, запросы в учебные заведения кадровики не делали, вот и выезжали пацаны на этом, пока какой-нибудь гнилой сослуживец-собутыльник, урод, не сливал этого болтуна в ОСБ при первой же удобной возможности.

Но я свой диплом отработал сполна. А теперь, во второй жизни, тем более — честно прошёл через школу милиции, ныне — академию МВД.

— Нет, никогда ничего не подделывал, — усмехнулся я, спокойно глядя Репею в глаза.

Он чуть нахмурился, но продолжил:

— Вы добровольно, по своей воле устраиваетесь на службу?

Нет, блин, конечно, меня заставляют сюда идти угрозами и шантажом. Глупости какие-то спрашивает. Впрочем, вопрос этот понятен: вдруг я засланец от криминала, «жучок», «крот»? Хотя в реальности, за всю мою службу, таких кадров я не встречал. Честный вор — это, конечно, в кавычках «честный», — с ментами связываться не станет никогда. А беспредельщики девяностых вообще ментов не особо боялись, совсем от рук отбились, и мы ходили на службу, как на войну. В двухтысячных таких прижали, как я узнал уже во второй жизни, когда вернулся в этот мир. Остались только отголоски, типа Валета и Дирижёра.

— Добровольно, — произнёс я твёрдо и уверенно, вспоминая, что устраиваюсь в органы уже второй раз за две жизни. — Исключительно добровольно.

Репей хмыкнул и, глядя в монитор, задал следующий вопрос:

— Вы обманывали когда-либо своих близких родственников?

Ну, это вообще тупой вопрос, ловушка. Естественно, каждый человек когда-нибудь да обманывал близких. Не бывает таких честных людей, как не бывает снега в пустынях Африки.

Я слегка улыбнулся и ответил прямо:

— Конечно, обманывал и продолжаю обманывать. Как и любой нормальный человек, Владлен Арнольдович.

Ответ ему явно не понравился, но он продолжил методично:

— Вы участвовали когда-либо в митингах, фанатских сборах или протестных акциях?

— Только в качестве охраны общественного порядка, — все так же спокойно и уверенно ответил я.

Он удивлённо поднял брови и снова внимательно посмотрел на мою анкету, которую держал перед собой на столе. Там было что-то вроде моего досье с биографией и выписками из базы административных правонарушений. Правда, выписок этих там и вовсе не было. Тот Максимка нигде не засветился, даже за штраф за непристегнутый ремень, ну а я — еще не успел. «Нива» на меня не оформлена, штрафы если таковые имеются, идут Соколову.

— Вот как, уже успели поучаствовать в ООП? Вы же только год работаете, — прищурился Репей.

— Работаю я недавно, но в школе милиции нас постоянно направляли на охрану порядка в город, особенно во время крупных культурно-массовых мероприятий. День Победы, демонстрации всякие. Стояли в оцеплении, патрулировали улицы. Так что опыт есть.

Репей молча кивнул, явно разочарованный тем, что я всё ещё держусь ровно и спокойно. Но я уже знал, что этот тип будет пытаться вытащить из меня хоть какие-то эмоции, хоть что-то, за что можно зацепиться, раскрутить — и поставить крест на моём переводе в розыск. Только вот не на того напал. Я на таких, как он, уже насмотрелся и знал, как играть в эти игры. Главное — выдержка и спокойствие. Остальное — приложится. Да и аппаратик я откалибровал как надо…

Вопросы продолжались. Репей смотрел в монитор, периодически постукивая аккуратно подстриженными ногтями ботаника по столешнице. Выглядел он при этом так торжествующе и осуждающе, будто уже знал обо мне что-то тёмное и неприятное. Хотя полиграфолог не должен проявлять эмоций — он обязан быть нейтральным, как прибор, на котором работает.

Ну существуют ли такие? Думаю, ответ такой же, как и про честность с родственниками.

— Есть ли в вашей биографии случаи, за которые вас могли бы привлечь к уголовной ответственности? — голос Владлена Арнольдовича звучал почти победно, будто он меня уже поймал.

— Нет, — твёрдо ответил я сразу же. — Я честный гражданин и сотрудник полиции.

Про себя же я продолжил спокойно и даже слегка с гордостью: а то, что я даже в этой жизни отправил на тот свет уже несколько откровенных мразей, лишь подтверждает мою гражданскую и полицейскую позицию. Я — рука карающая, справедливая. Я это проговорил про себя настолько уверенно, что сам почти поверил в свою праведность.

Репей внимательно посмотрел на монитор, где спокойно плыла синусоида моих физиологических реакций. Что-то ему не нравилось, он явно был недоволен результатом. Помолчав, он решил задать уточняющий вопрос:

— Что, разве ни разу в жизни вы не нарушали закон?

— Возможно, административный закон и нарушал, переходил улицу на красный, — сказал я серьёзно, — но уголовный — нет. Уголовный закон я всегда защищал.

— Нет, тут вы должны отвечать только «да» или «нет», — прервал он меня раздражённо.

— Нет, — повторил я чётко.

— То есть, нарушали?

— Нет, не нарушал.

— Так да или нет? — Репей уже заметно раздражался, даже губы его слегка посерели от злости.

— Да, не нарушал. Или нет, не нарушал, — я слегка улыбнулся. — Выбирайте сами.

Он тяжело вздохнул, сжал губы и, перешёл к следующим вопросам, которые посыпались, как горох. Про религиозные секты (участие в них), про сепаратистские и анархические убеждения, незаконное хранение оружия и даже про вождение автомобиля в нетрезвом виде за последние десять лет. Конечно, я был чист, как стеклышко. Единственное — водил тачку подшофе, тогда это считалось нормой среди ментов. Но это было явно больше, чем десять лет назад.

И это, опять же, Лютый.

Наконец, Владлен Арнольдович явно уже устал от моей спокойной невозмутимости и невозможности подловить меня на чём-то конкретном. Он хмыкнул, глядя на монитор, и произнёс:

— И последний вопрос. В процессе тестирования вы солгали, отвечая хотя бы на один вопрос?

— Нет, — сказал я уверенно.

Он снова посмотрел на экран монитора, что-то отметил себе и с ехидной улыбкой вдруг спросил:

— А на какой из вопросов вы говорили неправду? Прибор показывает, что вы всё-таки соврали хотя бы раз. Как вы думаете, где это произошло?

Ха, развод на дурачка, на лоха. Оперский приём, классика. Дескать, я знаю, что вы сделали прошлым летом. Я сразу решил, что тоже сыграю в его игру. Чтобы выглядело правдоподобнее, даже немного загрустил и тихо, задумчиво произнёс:

— Ну, знаете, есть один вопрос, на который я мог реагировать не совсем верно.

— Какой же? — Репей явно встрепенулся, почти готовый записывать мои показания.

— Ну, про оружие, — я сделал многозначительную паузу.

— Так-так, — он насторожился ещё сильнее, чуть наклонился вперёд, напрягся, — говорите…

— В детстве я однажды убил из оружия, — продолжил я грустно и тяжело.

— Из какого оружия? Кого? — глаза его загорелись каким-то хищным блеском.

— Воробья, — вздохнул я трагически.

— Что? Воробья? Из оружия? Какого ещё оружия?

— Из рогатки, — совершенно серьёзно подтвердил я.

— Из какой ещё рогатки⁈ — он почти взвился. — Я вас спрашивал про оружие!

— Ну так в детстве для нас рогатка и была самым настоящим оружием, — ответил я невозмутимо и грустно. — Попал в воробья, и он умер. Я думаю, след оставило, и вот теперь и видно.

Я со всем уважением повёл рукой в сторону компьютера. На самом деле воробей не умер, я ему крыло перебил. Потом, правда, сам же его и выходил.

— Всё, ясно, понятно, — разочарованно проговорил Репей, резко откинувшись назад в кресле. — Тестирование окончено, вы свободны. Заключение придет в кадры позже.

— А можно будет его почитать?

— Нет, — отрезал тот, будто жаба ядом плюнула, — заключение подшивается в особую часть личного дела, ознакомление с которым вам запрещено.

Ну-ну… Хмыкнул я про себя. Принесу кадровичке тортик и почитаю. Знаю я эти особенные спецчасти личного дела. Проходили уже.

Он достал из кармана мятый платок и вытер им влажную залысину среди жиденьких волос. Я поднялся, улыбнулся и сказал:

— До свидания, Владлен Арнольдович.

— Да-да, до свидания, — пробормотал он невнятно, снова уставившись в монитор, будто пытался найти там в результатах последнюю соломинку, чтобы меня завалить.

— А как я вообще, прошёл, док? Всё нормально?

— А вот за словами бы вам последить и за речью, молодой человек, — язвительно проговорил он, раздражённо поморщившись.

— А вам бы, Владлен Арнольдович, за внешним видом последить.

— Что? — он резко поднял на меня взгляд.

— Я говорю, в парикмахерскую бы сходили, приоделись бы в магазинчике каком, глядишь, и личная жизнь наладилась бы.

— Что вы себе позволяете? — фыркнул он, уже краснея от злости. — Причём тут моя личная жизнь, и откуда вы вообще…

Он чуть не проговорился — мол, откуда вы знаете про меня. Понятное дело, я угадал.

— Ну, просто по вам видно, что женская рука к вам давно не прикасалась. Только своя, — тихо и зло рассмеялся я.

Он что-то гневно пробормотал мне вслед, но я уже не слушал. Вышел из кабинета, чувствуя спиной его злобный и обиженный взгляд.

Пошёл он на ху… тор бабочек ловить. Не завалить ему меня на этой херне. Не срослось. Злился я, конечно, не на него — ну, то есть, в основном. Ведь это кадровик, похоже, его на меня науськал… падла.