Глава 15

Я решил подготовиться к встрече со своим самым злейшим врагом. Раньше главным врагом я считал Валета. Но теперь у меня появился другой, куда более хитрый, коварный и подлый противник. Человек, которого я считал своим. Человек, которому я доверял.

Шульгин уже был в курсе всех моих дел. Я доверял ему полностью. Сам не мог понять, почему. Может, потому, что я хорошо его узнал, и мы успели подружиться. Хотя нет, было тут что-то другое. Как будто я чувствовал в нём что-то большее, чем просто избалованного папенькиного сынка или обычного опера, пусть и неплохого. Был в нем какой-то внутренний стержень, который в последнее время становился все заметнее. Коля был близок мне по духу, хотя на первый взгляд казалось, что мы совсем разные: я — матерый опер, много повидавший на своем веку, он — капризный мажорчик, привыкший получать все блага по первому щелчку пальцев. Было в нем что-то необъяснимо знакомое и близкое, будто я знал его сто лет, и не здесь, а где-то в другой жизни, которая давно прошла и забылась. Но сейчас не время было думать об этом.

И вот теперь этот самый Шульгин отчаянно уговаривал меня взять его с собой. Просил, настаивал — но я отказался категорически. Нет, в этот раз я пойду один, и точка.

Подойдя к старому шкафу, я достал из него древнюю печатную машинку, которую когда-то чуть не выбросили на помойку. Пару недель назад я случайно увидел, как один из следователей волок её к мусорке, как старую рухлядь. Тогда я её и забрал. Это была старая добрая «Ятрань», которую я узнал сразу же, даже не по внешнему виду, а по характерной западающей литере «А». Именно она стояла у меня в кабинете долгие годы, прежде чем её заменили новой, электрической. Электрическую я так и не смог полюбить, а вот эта старая механическая машинка стояла и покрывалась пылью в шкафу всё это время. И теперь, кажется, настал её час.

Я взгромоздил машинку на стол, стер с неё пыль и медленно, даже осторожно вставил листок старой бумаги. Не эту отвратительно белую, офисную бумагу, от которой глаза слепнут. Нет, я взял старый пожелтевший лист, который нашёл в шкафу вместе с машинкой. Лист шершавый, тонкий, с живым запахом бумаги, пыли и давно прошедших лет.

Я задумался, глядя на чистый лист, только на мгновение, а потом осторожно, медленно опустил пальцы на клавиши. Под ними почувствовалось знакомое сопротивление пружин и металла, как будто машинка ожила и проснулась после долгой спячки. Ленту я вставил еще раньше, когда спас машинку от помойки.

Я начал стучать по клавишам, звук ударов разносился по пустому кабинету, отражаясь эхом от стен. Буквы отпечатывались на бумаге чётко и жёстко, каждая — будто выстрел. И с каждым новым ударом по клавишам я чувствовал, что набираюсь сил и решимости. Я писал своё последнее послание к тому, кто стал моим главным врагом.

Машинка громко стучала, буква за буквой ложились на бумагу ровными рядами, западающая литера «А» иногда требовала усиленного удара, и я привычно делал его, но она все равно пропечатывалась плохо, бледно. Звук был почти гипнотический. Строка за строкой — я чувствовал, как прощаюсь со своим прошлым. Прощаюсь с тем человеком, которым был когда-то. Теперь я другой.

Теперь я палач, судья и исполнитель в одном лице. И всё, что останется после меня — эти строчки на старом листе, отпечатанные древней машинкой, слова, от которых я уже не отступлюсь.

Последний удар, последняя точка. Я выдернул листок, проворачивая вал, и внимательно перечитал написанное, ощущая внутри холодную пустоту и твёрдость окончательно принятого решения. Теперь назад пути нет.

* * *

Я неспешно выехал на улицу старого коттеджного посёлка, который начал разрастаться ещё в девяностых, застроившись нелепыми двух- и трёхэтажными коробками из белого и красного кирпича. Сейчас здесь мало что изменилось: те же угловатые, неказистые домины с высокими заборами и ржавыми крышами. Но был здесь один дом, который сильно выделялся на фоне всей этой унылой застройки девяностых. Настолько сильно, что я его даже не сразу узнал.

Роскошный особняк высился в центре улицы, как огромный монумент, который среди местных убогих домов смотрелся почти издевательски шикарно. Высокие белоснежные колонны у входа, огромные окна в пол, шикарный бассейн с мерцающей подсветкой — всё это бросало вызов соседским никчёмным коробкам. Здесь явно поработал дорогой дизайнер, и вбухано было столько денег, сколько никаким честным трудом заработать невозможно.

Под рубахой у меня лежал пистолет ИЖ с патроном в стволе. Курок взведён, малейшее нажатие — и раздастся выстрел. Но мне было важно сначала убедиться лично. Я должен был посмотреть ему в глаза, задать один-единственный вопрос, а уже потом…

Только после этого нажать на спуск.

Я легко перемахнул через чугунную ограду с готическими завитками, на ощупь холодную, чуть влажную от ночной росы. Сразу обратил внимание, что на территории не было ни единой камеры видеонаблюдения, что казалось странным для средоточия такой роскоши. Впрочем, это было даже на руку. Я быстро двинулся вперёд, все равно стараясь держаться в тени. Где-то в траве жалобно и монотонно стрекотал сверчок, усиливая ощущение глухой, тревожной ночи. Такая ночь — самое подходящее время для того, чтобы вершить правосудие.

Я подошёл к двери. Она оказалась незапертой — хозяин явно не собирался спать. Тихо вошёл внутрь, сразу оказавшись в просторном, богато обставленном холле с дорогим баром, камином и кожаным диваном.

Палыч сидел на диване, расслабленно откинувшись и сжимая в руке бокал с каким-то дорогим пойлом. Над камином тихо шелестел телевизор, транслируя очередную безвкусную телепередачу, за ходом которой, кажется, он даже не следил. Сидел, будто ждал меня.

Увидев меня, он не вздрогнул, не вскочил в панике. Просто медленно поднял глаза, слегка удивившись моему появлению:

— Макс? Ты? А… чего не предупредил? Не позвонил заранее? Случилось что-то?

— Случилось, — ледяным голосом проговорил я, не сводя с него тяжёлого взгляда. — Поговорить надо.

— В такое время? Что-то срочное? — Палыч отставил бокал в сторону. На нём был роскошный халат в восточном стиле, с вышивкой и огромными глубокими карманами. На столике перед ним стоял хрустальный графин с дорогим янтарным напитком — виски или коньяком. Нога у него по-прежнему была забинтована, но его уже выписали на домашнее долечивание.

— О чем поговорить? Макс? — повторил Палыч.

— О тех двух спецах, которых ты мне тогда засветил, — медленно продолжил я, сверля его взглядом. — Помнишь, сказал, что они прибыли в город…. А оказалось, что по мою душу. Так вот, одного я уже убил.

— Как — по твою? — Палыч слегка дернулся, но тут же осёкся, заметив мой взгляд.

Он явно хотел соврать, но понял — это теперь бессмысленно. Между нами теперь ничего не стояло, даже тень Лютого исчезла, стёрлась.

— Будто ты не знал, для чего они сюда приехали, — я шагнул чуть ближе, холодно глядя ему в глаза.

Палыч замолчал, тяжело дыша. Я достал из кармана листок и протянул ему:

— Кстати, тебе тут друг твой письмо написал.

— Какой друг? — удивлённо вскинулся он. — Нет у меня друзей. Разве что ты, но мы с тобой ещё мало общались и…

— Читай! — рявкнул я, оборвав его слова.

Он вздрогнул и торопливо развернул пожелтевший листок. Лицо его вытянулось, брови поползли вверх.

— Буква «А» западает… — пробормотал он в изумлении. — Это машинка Лютого! Откуда у тебя это? Ты… ты знал его? Нет, не мог знать, он же погиб давно, задолго до того, как ты родился… Ты его родственник, что ли? Ничего не понимаю…

— Читай, — холодно и бескомпромиссно повторил я.

Палыч подчинился и начал читать вслух, голос его задрожал, сорвался:

«Привет, друг. Или ты мне уже не друг? Наверное, нет. Потому что это ты меня убил. Только ты тогда знал, что я еду на стрелку с Валетом, брать его. Когда Геныч, мой информатор, сообщил мне, что у них будет сделка, я не понял, что это подстава. Валет тогда и Геныча убрал, и меня. Обидно было так погибать. А помнишь, мы с тобой на набережной отмечали твоё звание? Ты ещё ту молоденькую следачку хотел пригласить. Она была совсем не против. Но я тебя остановил, сказал — как ей потом работать в коллективе? Давай лучше проверенных и прожженных наших девчонок вызовем, с ними погуляем. А потом мы остались вдвоём, пили до утра, когда все уже разошлись. Выпили всё до последней капли, утром головы трещали. Ты мне сказал тогда: отдыхай, не ходи на работу, а сам пошёл и пахал за меня, за себя и за весь отдел. И когда у тебя начались проблемы с женой, ты пришёл ко мне. Мы бухали с тобой до рассвета, я тебя утешал. Ты говорил, что хотел тогда пустить себе пулю в висок. Нет денег, безнадёга, проблемы с семьёй, Маринка не понимает… Если бы не я, ты, наверное, уже и не жил бы. Это даже не я так думаю — это так ты мне говорил, друг. Или не друг ты мне уже? А я теперь вижу всё. Душа моя видит, хотя тело давно съедено червями. Как ты живёшь, как богатеешь… Я не понял тогда, что ты был компаньоном Валета. Не понял…»

Палыч замолчал. Бумага дрожала в его руках, это было отчётливо видно. Он поднял глаза, глядя на меня с ужасом, и на секунду мне показалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Я стоял молча и неподвижно, ощущая холод и ярость внутри. Пора было заканчивать с этим раз и навсегда.

* * *

Палыч сидел молча, белее снега. Он смотрел на меня, и в глазах его читался ужас, смешанный с неверием, будто перед ним стояло нечто невозможное, необъяснимое, почти потустороннее.

— Кхм… Кто… кто ты?.. — наконец, с трудом выдавил он из себя.

— А ты как думаешь? — усмехнулся я холодно и горько.

— Ты пришёл убить меня?.. — почти шёпотом произнёс он, с отчаянием улавливая мой жест.

Моя рука уже готова была нырнуть под рубашку и выхватить пистолет. Он заметил выпуклость оружия под тканью и прекрасно понял: малейшее его движение — и я выстрелю.

Он инстинктивно попытался потянуться к столику, в котором был выдвижной ящик, но я качнул головой и тихо сказал:

— Не надо.

И показал взглядом на пистолет, давая понять, что ему уже не успеть. Он всё понял и застыл на месте, руки его повисли беспомощно. Он не попытался больше достать оружие. Может, потому что знал, что не успеет, а может, просто не хотел — сейчас в душе он даже хотел подчиниться мне.

— Знаешь… Это гложет меня всю жизнь, — вдруг тихо заговорил Палыч, опуская взгляд вниз и слегка покачиваясь, будто был пьян или принял смертельную дозу яда. — Я… я нехороший человек. Лютый был моим другом, лучшим другом. Но… я убил его. Не сам, но…

Я дал ему время на ещё один вдох, чтобы он мог продолжить говорить.

— Я убил, потому что он слишком близко подобрался к Валету. Я не смог иначе. А теперь… теперь ты подобрался к нему слишком близко. Это я вызвал этих спецов. Хочешь — верь, хочешь нет, но это я. Но сам же тебе о них и рассказал, предупредил… Меня… Меня, сука, мучила совесть. Я перестал спать ночами. Я вдруг понял, что снова предаю хорошего человека. И понял, что не смогу сделать это снова. Но и уйти сам не мог, понимаешь? Если бы ты вышел на Валькова, то ты вышел бы и на меня. Мы же с ним давно партнёры…

Он вдруг поднял на меня глаза, полные отчаяния и растерянности:

— А вот ты… Кто такой ты, я не понимаю. Я пробил тебя. Нет никакого опера Ярового в Москве. И здесь тоже нет такого человека. Здесь есть только штабной лейтенантик Яровой, который никак не может быть, — он окинул меня диким, полубезумным от отчаяния взглядом, — тобой. Кто же ты?

— А ты как думаешь? — повторил я с холодной улыбкой, и взгляд мой стал жестким, таким, каким я смотрел на него когда-то в прошлой жизни, во время наших частых дружеских ссор.

Он вдруг замер, осёкся и едва слышно произнёс:

— Нет… не может быть…

Я достал старое удостоверение. То самое удостоверение с пулевым отверстием и пятном засохшей крови, въевшейся в бумагу и побуревшей, словно ржавчина. Капля крови расплылась от уголка моей фотографии, словно метка судьбы.

Теперь, стоя перед ним, я понимал, что и в этом облике стал похож на того человека с фотографии. Я чувствовал это по тому, как изменилось моё тело: расправились плечи, выпрямилась спина, черты лица стали жестче, грубее, будто вырубленные из камня. Слащавый мальчик, которым я был, исчез. Остался Лютый. Настоящий Лютый.

Но никто вокруг не замечал этих перемен. Никто, кроме Палыча. Он вдруг увидел сходство, уловил его чётко и ясно.

— Это… это ты⁈ — снова воскликнул он, голос его дрогнул. — Не может быть…

Я медленно раскрыл удостоверение, показав ему фотографию, пулевое отверстие и кровавое пятно, а потом поднял глаза на него и спокойно произнёс:

— Привет, друг.

Палыч смотрел на меня, словно увидел призрака. Лицо его посерело, губы задрожали, в глазах плескалось неверие и ужас. Он тяжело сглотнул и тихо, почти шёпотом спросил:

— Как… Как такое возможно?

Я не ответил. Стоял и молча смотрел ему в глаза. Пускай думает сам, пускай пытается понять, что сейчас произошло и почему именно он, Палыч, должен расплачиваться за прошлое. Теперь он понял, что время платить по счетам пришло, и никаких других объяснений не будет. Никогда.

Я медленно достал пистолет и направил его точно в сердце человеку, который был мне и злейшим врагом, и, когда-то очень давно, лучшим другом. На щеке Палыча блеснула одинокая слеза, но он даже не смотрел на чёрное пятно дула, смотревшее в его грудь. Просто опустил глаза и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Стреляй, Макс.

Я напряг палец на спусковом крючке. Но он вдруг налился тяжестью, словно стал свинцовым, потом вообще окаменел и перестал слушаться. Я напрягся, мышцы на лице моём исказились от напряжения, но палец не сгибался, словно одеревенел и превратился в камень. Чёртов палец отказывался нажать на спусковой крючок, хотя я отчаянно старался это сделать.

— Сука, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как по вискам стекают капли холодного пота. — Почему не могу…

Я резко убрал пистолет, тяжело и обречённо покачал головой и глухо пробормотал:

— Надеюсь, ты сам всё исполнишь… друг.

Я развернулся и быстро зашагал прочь, стараясь не оборачиваться и не смотреть на него. Пройдя через холл, я вышел на широкое крыльцо, стал медленно спускаться по ступеням вниз, всё ещё не веря, что не смог. Не в силах был нажать на спусковой крючок.

И вдруг.

Бах!

Сзади громко прозвучал выстрел. Нет, стреляли не в меня — звук донёсся из того самого зала, который я только что покинул. Он был глухой, отчётливый, и я моментально понял, откуда он. Секунду ещё я стоял в растерянности, а потом резко развернулся и побежал назад, влетая в дверь, захлёбываясь собственным дыханием.

Палыч сидел на диване, неестественно откинувшись на спинку. В руке его дымился пистолет. Он был ещё жив. Из груди, пропитывая велюровый халат с восточным узором, расползалось большое тёмно-красное пятно крови. Он пытался попасть себе в сердце, но рука его дрогнула, и он промахнулся. В голову он выстрелить не смог — духу не хватило. Сейчас он ещё дышал, тяжело и прерывисто. Увидев меня, он слабо поднял руку и указал куда-то в сторону деревянного столика, выдвижной ящик которого был открыт. Видимо, он достал что-то из него и положил на столик перед тем, как нажать на спусковой крючок.

Я подбежал к Палычу, схватил за плечи, но в этот момент голова его безвольно откинулась на диван, глаза закатились, и дыхание навсегда оборвалось. Кровь больше не толкалась из его груди рваными струями. Потому что сердце его остановилось навсегда.

Мой самый страшный враг и когда-то мой лучший друг был мёртв.

Я медленно поднял голову и посмотрел на то место, куда он перед смертью указал рукой. Увидев то, что лежало на столике, я почувствовал, как ледяной холод сковывает меня изнутри, проникая до самых костей.

Не может быть…