Глава 8

Я решил навестить Палыча в больнице. Всё-таки именно его ЧОП охраняет объекты, которые принадлежат Валькову, и вполне возможно, что за ненавязчивым, доверительным разговором мне удастся из него что-то вытянуть. Хотя, конечно, говорить со старым опером всегда непросто. Палыч далеко не простак и не тот, кого можно было бы легко и быстро развести на откровенность.

С ним необходим был особый подход. Нужно было, чтобы он ко мне проникся. Хотя, кажется, совсем недавно у меня это получалось. Он смотрел на меня каким-то особым взглядом, в котором ясно читалось, что он видит во мне сходство со своим старым другом из прошлой жизни. То есть со мной, с Лютым.

В этот раз я решил подготовиться основательно. Купил полкило конфет «Буревестник». Это были те самые конфеты из девяностых, которые я в своё время безуспешно искал по всему городу. Найти их и сейчас оказалось не так-то просто — пришлось изрядно побегать по магазинам. Но в итоге конфеты всё-таки оказались у меня в руках.

Помимо конфет, я потратил немало времени на поиски ещё одной вещицы. За ней пришлось даже поездить больше, чем за «Буревестником». В конце концов, нужная вещь нашлась в продаже по объявлению на одном из интернет-порталов. Кое-какие, конечно, видел я и в магазинах, но всё не то — слишком современные, с прибамбасами.

Я сложил подарки в пакет и направился в больницу. Как всегда, прихватил свой рюкзачок с оружием. Дирижёр выжил и теперь на свободе. Из сводок МВД я точно знал, что его не взяли — это бы тихо не прошло. Убийство в больнице произошло как раз на территории Заводского ОМВД, то есть моего отдела. Наши ребята первыми выехали на место и отрабатывали это преступление.

По официальной версии, в палате лежал некий гражданин Иванько. С травмой глаза, причём вовсе не огнестрельной, а какой-то бытовой. При нём не оказалось ни документов, ни медицинского полиса. Как он попал в клинику — администрация толком объяснить не могла. Со слов главврача, вроде как, его поместили туда именно что без документов или по ошибке, или по чьему-то недосмотру, а может, и вовсе из-за банальной бюрократической неточности.

Версия администрации клиники выглядела крайне нелепо. Они утверждали, что гражданин Иванько каким-то образом просочился к ним без документов, при этом щедро заплатив за анонимность. Впрочем, клиника частная, и ничего сверхъестественного в том, чтобы пациент пожелал сохранить своё имя в тайне, никто не видел. За это работникам клиники никакой ответственности не грозило, по крайней мере, уголовной точно.

Однако в том, что этим загадочным пациентом был именно Савченко, я даже не сомневался. Только такой человек, как он, мог настолько хладнокровно и безжалостно убить врача. И потом, в одном городе в этот же самый момент — ещё один человек с дыркой вместо глаза? Ну нет. К тому же сотрудники клиники довольно точно описали внешность пациента и по совместительству нападавшего, и это описание почти идеально совпадало с обликом Дирижёра.

На месте преступления следственно-оперативная группа тщательно провела осмотр палаты, где находился подозреваемый. Были изъяты все отпечатки пальцев, биоматериал с постельного белья, частички эпидермиса, следы потожирового вещества, неизменно остающиеся на тканях и предметах, контактирующих с человеком. Теперь было лишь делом времени провести биологические и дактилоскопические экспертизы, прогнать полученные образцы ДНК и отпечатков по полицейским базам данных и окончательно установить личность нападавшего. Конечно, если пальчики и генотип Савченко в этих базах вообще числится. Не исключено, что в этом плане он чист, хотя… как бывшего сотрудника ГРУ, где-то его отпечатки должны иметься — в одном из служебных сегментов дактобазы.

* * *

До больницы я добрался довольно быстро. По полупустым улицам это несложно, город ещё не успел задохнуться в пробках и душной сутолоке вечернего часа пик.

Поднявшись на нужный этаж, я остановился у дверей палаты, поправил белую одноразовую накидку и натянул тесные бахилы поверх туфель. В таких всегда чувствуешь себя каким-то нелепым клоуном из цирка, идешь шурша и пытаясь не поскользнуться на больничной плитке.

Я постучал в дверь, чуть приоткрыл её и шагнул внутрь. Пал Палыч Черкасов, старый опер, сидел на больничной койке и смотрел телевизор, подвешенный на стене напротив. Шёл какой-то сериал из девяностых, один из тех, где менты постоянно курят, пьют водку и растворимый кофе. И с перестрелками, но без единой царапины, ловят братву, а в дежурной части у них вечно один и тот же бессменный дежурный сидит, совсем как у нас Ляцкий. Палыч явно пересматривал «Улицы разбитых фонарей» — классику жанра, которую знал, наверное, наизусть, но всё равно смотрел снова и снова, находя в нём что-то своё, давно ушедшее и близкое.

Увидев меня, он тут же оживился и широко улыбнулся:

— О, какие люди в Голливуде! — воскликнул он, использовав одну из своих любимых и часто повторяемых фраз. — Здорово, Максим!

— Привет, Пал Палыч, — улыбнулся я в ответ, шурша пакетом и бахилами, вошёл в палату и уселся на свободную табуретку рядом с кроватью.

Черкасов, кряхтя и морщась от боли, привстал на локте и, поглядев на свою перебинтованную ногу, протянул мне руку. Пожатие у него было крепким.

— Ну, извини, Максим, что не встаю, — с неловкой усмешкой проговорил он. — Сам видишь, почти инвалид.

— Да ладно тебе прибедняться, — хмыкнул я, отмахнувшись. — Мы с тобой ещё на твоей свадьбе отпляшем. Да так, что мало не покажется.

В эту секунду лицо его вдруг словно померкло, улыбка исчезла, а глаза затянуло мимолетной грустью. Он опустил голову, посмотрел на свои руки и тихо, чуть слышно вздохнул:

— Свадьба, говоришь… Эх, Максимка. До свадьбы моей далеко. Я ведь после смерти Маринки так и не женился снова.

Я это прекрасно знал. Но сейчас сделал вид, будто услышал об этом впервые. Даже слегка удивлённо вскинул брови, изображая невинное любопытство, и осторожно спросил:

— Маринка? А кто это?

Конечно, я прекрасно помнил и Маринку, и их с Палычем отношения, и тот страшный период — ведь она ушла слишком рано, оставив его одного. Но сейчас нужно было сыграть, дать ему возможность окунуться в прошлое, вспомнить и выговориться. Иногда это помогает, да и контакт между нами окрепнет. Правда, я не думал, что одно упоминание о семейном счастье теперь заденет его настолько.

По выражению его лица было видно, что рана эта в душе до сих пор не зажила, что он так и не смирился с её утратой, не принял эту боль до конца.

Палыч помолчал ещё несколько секунд, словно собираясь с мыслями, затем медленно поднял взгляд и посмотрел на меня внимательно, с глубокой печалью в глазах:

— Маринка… Это жена моя. Любимая моя женщина. Надо говорить — была. Уже давно нет её, а я всё никак… никак смириться не могу.

Голос его дрогнул, и он поспешно отвёл взгляд, словно сам постеснялся своей неожиданной слабости. Я ощутил лёгкий укол вины, будто своими же руками потревожил старую, давно затянувшуюся, но отдающую фантомными болями рану. Но пути назад уже не было, и теперь оставалось лишь выслушать Палыча, дать ему возможность хоть на миг облегчить душу, заговорив о том, что так долго держал в себе. Он вкратце пересказал то, что я и так знал.

Как они жили — и как он остался один.

— Слушай, а у меня ведь для тебя небольшой презент есть, — я намеренно сменил тему, чтобы отвлечь его от грустных воспоминаний.

Вытащил из пакета кулёк с конфетами и положил перед ним на тумбочку. Глаза Палыча сразу заблестели. Он внимательно взглянул на упаковку и расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке.

— Ого! Это же «Буревестник»! — воскликнул он с детским восторгом в голосе. — Это мои любимые, Макс. Ты откуда узнал?

— А я и не знал, — пожал я плечами и улыбнулся в ответ. — Просто купил самые вкусные конфеты, какие только могут быть. Как себе. И мои любимые тоже, если честно.

Палыч хмыкнул и тихо вздохнул, глядя на конфеты с лёгким сожалением:

— Эх, с моим-то сахаром и возрастом пора завязывать с такими радостями. Но знаешь что, Максим? Хер с ним. Один раз живём. Какой смысл жить, если постоянно себя во всём ограничивать, правильно?

— Абсолютно правильно, — согласился я, поддерживая его настроение. — И ещё кое-что тебе припас.

Я полез обратно в пакет и протянул ему тот самый предмет, который мне пришлось специально купить с рук. Это был кубик Рубика — старый, немного потёртый, но вполне исправный, с яркими цветными гранями.

— Вот, держи, разминай пальцы и мозги, — сказал я с улыбкой. — Очень полезная штука для моторики, говорят. И не только моторики. Я тут медицинский паблик читал, пишут, что для реабилитации такая игрушка — лучшее средство. Мелкая моторика пальцев активирует нейроны, улучшает кровообращение мозга, память тренирует, в общем, на ноги быстрее поднимешься. Глядишь, скоро будешь не только по больничным палатам, но и по девчонкам бегать, как в молодости.

Палыч долго смотрел на разноцветный кубик широко открытыми глазами, будто увидел перед собой не простую головоломку, а какую-то реликвию из прошлого. Он явно хотел что-то сказать, но только растерянно мямлил, подбирая слова, не в силах закончить мысль:

— Как… Как ты узнал, Макс? Откуда… Ты…

Но тут же махнул рукой и резко замолчал, смутившись. В его глазах промелькнула тихая, глубокая грусть, какая-то давняя тоска по ушедшему времени, которое ему было дорого, и по людям, которых рядом уже не было.

Он не знал, что я прекрасно помнил ту историю из девяносто пятого года, когда он лежал в больнице после тяжёлого ранения. Я помнил, как Палыч тогда настойчиво просил нас, его соратников и коллег, принести ему именно кубик Рубика. Он прочитал тогда в какой-то газете, кажется в «Спид-Инфо», что кто сможет собрать эту головоломку, у того якобы всю жизнь будет успех у женщин. Мы тогда посмеялись над ним, но кубик всё-таки достали. Только Палыч так и не смог его собрать, сколько ни старался.

Теперь, много лет спустя, я словно давал ему второй шанс. Вторую попытку. Вторую возможность справиться с тем, что ему когда-то не покорилось.

Он осторожно взял кубик дрожащей рукой, бережно покрутил в пальцах и осторожно положил на тумбочку рядом с конфетами. Потом медленно выдохнул и посмотрел на меня с какой-то особой благодарностью:

— Спасибо, Максим. Правда, спасибо. Ты даже не представляешь, как это для меня много значит…

— Что именно? — удивился я искренне. — Да ничего такого особенного. Я тебе просто свой старый кубик принёс, который дома валялся. Я правда прочитал, что он полезен для восстановления после ранений.

В этот момент дверь палаты открылась, и внутрь вошла медсестра. Молодая, симпатичная девчонка, она посмотрела на нас с улыбкой и сказала мягким, приветливым голосом:

— Павел Павлович, закругляйте тут посиделки. Вам пора уколы делать.

Палыч раздражённо поморщился и отмахнулся рукой:

— Погоди, погоди! Приди попозже, а? Вот честное слово, не до твоих уколов сейчас. Дай хоть по-человечески с другом поговорить!

Медсестра пожала плечами, улыбнулась понимающе и вышла обратно в коридор:

— Ну ладно, я пока другие палаты обойду. Но вы, пожалуйста, не затягивайте.

Она тихонько закрыла за собой дверь, а Палыч вдруг как-то совсем потерянно вздохнул и пробормотал тихо, словно сам себе:

— Уколов этих до чёртиков боюсь…

Но я вдруг чётко почувствовал, что дело было вовсе не в уколах. Совсем не в них.

* * *

Мы с Палычем ещё какое-то время мирно болтали ни о чём. О погоде, которая в последнее время явно сдурела и никак не могла определиться, то ли согреть нас солнцем, то ли залить холодным дождём. О женщинах — куда же без них, особенно в больнице, где так много хорошеньких медсестёр, на которых старый опер, даже будучи полуприкованным к постели, поглядывал с особым вниманием. И просто о жизни, в которой сейчас всё не так, как раньше, и хорошим людям нужно держаться вместе.

Палыч даже не заметил, что я с ним тоже говорил о прошлом — не так, как может молоденький мальчишка. Он просто немного согрелся за нашим разговором, отмер душой.

— Слушай, — тихо проговорил Палыч, глядя куда-то в окно, словно там, за мутным больничным стеклом, и прятались те самые «хорошие люди». — Знаешь, Макс, тебе как оперу я одну вещь скажу. Не знаю даже, почему именно тебе… в общем, окружение у меня специфическое. Сам понимаешь, круг общения — бывшие менты, бывшие бандиты, некоторые теперь уже и вовсе не бандиты, а вполне себе уважаемые люди. Контингент, короче, пёстрый. И слухи разные до меня доходят…

Он задумался, почесал подбородок, замолчал. Я не торопил его, дал паузе повисеть, потому что знал — сейчас не стоит подталкивать, нужно дать ему самому созреть для того, чтобы раскрыться. А он созревал, я видел это по его задумчивому лицу, по тому, как он взял в руки кубик Рубика, задумчиво повертел его, пробуя собрать хоть одну грань. У него даже почти получилось собрать красную сторону, но потом кубик сбился, и Палыч раздражённо вздохнул и отложил его на тумбочку.

— Короче, Макс, слухи такие идут, — заговорил он уже быстро, уверенно и тихо. — Двое спецов в наш город приехали. Я так понимаю, тебе как оперативнику, и к тому же москвичу, такая информация может пригодиться. Не знаю, кто они и зачем сюда приехали, честное слово. Хоть режь меня, больше ничего не скажу. Но знаю, что спецы серьёзные — мокрушники, скорее всего.

Я медленно приподнял бровь, слегка наклонился к нему ближе:

— Мокрушники, значит… Киллеры, что ли? И по чью душу?

— Понятия не имею, Макс. — Он пожал плечами и развёл руками. — Веришь, нет, знал бы — сказал бы. Но просто так в наш город такие ребята не заезжают. Город у нас хоть и не столица, но и не деревня, конечно. Девяностые давно позади, сейчас затишье, вроде спокойно. А тут вдруг такая информация прошла. В общем, за что купил, за то и продаю.

— А кто тебе инфу подкинул? — спросил я осторожно, стараясь не давить.

— Этого я тебе сказать не могу, — резко и твёрдо отрезал он. — Поверь, это не имеет значения. Вообще никакого.

— И кто их мог сюда вызвать, ты не знаешь?

— Нет, Макс, — Палыч покачал головой и снова потёр подбородок. — Спецы такого уровня просто так не светятся. Их просто так не пробьёшь. Кто их нанял — непонятно. Информации никакой больше нет. Ни внешности, ни возраста, ни погонял. Всё, что знаю, я тебе сказал. Чую, это тебе важно. Просто два каких-то серьёзных человечка прибыли в наш город. На кой-чёрт — понятия не имею. Но знаю нутром, тебе эта информация пригодится. Вижу ведь, ты непростой парень. Хоть и молодой ещё слишком, но есть в тебе что-то такое, чего в других нет. Не могу сказать точно, что именно, но чувствую. Я в людях разбираюсь. Вижу, ты другой. Ё*нутый какой-то, извини уж за выражение, в хорошем смысле слова. Безбашенный немного. Но чуйка у тебя… — Палыч запнулся и вдруг печально опустил глаза. — Чуйка и хватка у тебя, как у одного моего старого друга.

— А, помню, — я мягко улыбнулся, чуть наклонившись вперёд. — Ты мне рассказывал. Как у Лютого, верно?

Палыч при слове «Лютый» едва заметно вздрогнул, будто его кто-то толкнул под ребро, а потом тихо кивнул:

— Да, был у меня такой друг. Настоящий матерый опер. И чуйка, и хватка — всё при нём было. Но погиб он, Макс. — Палыч вздохнул, стараясь сохранить спокойствие, но голос предательски дрогнул. — Погиб…

— А как он погиб? — осторожно спросил я, внимательно глядя ему в глаза.

Палыч вдруг как-то наигранно улыбнулся, пожал плечами и даже коротко хохотнул, стараясь скрыть смущение и боль:

— Ну кто из нас мент, а? Ты или я? Не знаешь разве? Глухарём висит его смерть до сих пор. Так и не раскрыли.

Он отвернулся, уставился в окно, стараясь спрятать от меня свои глаза, в которых стояла глубокая, непроходящая боль и тоска по старому другу, по прошлой жизни, по времени, которое уже не вернуть.

И я никак не мог ему сказать, что я рядом.