Глава 7

Бильярдный клуб назывался громко и напыщенно — «Корона Империи». Вывеска с золотыми буквами над входом явно контрастировала с небрежным кирпичом здания. Старый дом в стиле псевдозамка, с арочными окнами и неуклюжими башенками, больше напоминал детскую попытку слепить из пластилина крепость, чем замах на архитектурный шедевр. Построенный еще в девяностые, псевдо-замок сменил не одну вывеску: здесь успели поработать и ресторан с караоке, и продуктовый магазин, и даже мебельный салон. Теперь же здание снова приютило заведение для мужчин — не слишком притязательное, с прокуренными стенами, потертым ремонтом, но с атмосферой, которую не найдешь в новых «лакированных» клубах.

Внутри пахло старым деревом, мелом для киёв и сигарным дымом. Несколько массивных столов для русского бильярда расставлены были по всему залу, над каждым — тускло горящие лампы с рыжими коническими колпаками, похожими на соломенные вьетнамки.

На зелёном сукне в боевом построении белые шары, по краям столов — белесые полосы. Борта местами потеряли цвет, но именно в этом и заключалась аутентичность клуба: здесь всё было настоящим, привычным, не рассчитанным на гламурную публику. Если что-то потёрлось, но вполне работало — за ним ухаживали, но не спешили менять.

Барная стойка тоже располагалась прямо в зале, в углу, напротив главных столов. Дубовый прилавок блестел от бесконечных протирок, за ним полки с бутылками коньяка, водки и дешёвого виски. За стойкой хлопотал сам хозяин, он же бармен — Ашот. Пузатый, с залысинами, с густым ковром чёрных волос на руках и груди, он улыбался своей фирменной улыбкой, которую уже много лет знали все завсегдатаи. Чёрные глаза хитро поблёскивали, словно у восточного купца на рынке: вроде, и добродушный, но при этом всегда настороже.

— Привет, Ашот, — Шульгин вошёл, прихрамывая.

— Коля-джан! — воскликнул тот, будто встретил родного брата. — Давненько тебя не видно было. А ты что это хромаешь?

— Ерунда, — отмахнулся Шульгин, направляясь к бару. — Бандитская пуля.

— Ха-ха, — усмехнулся бармен, наливая себе воды из графина. — Смешно. На бандита ты не похож.

— Это да… Я-то не бандос, я — полицейский, — сказал Шульгин с некоторой гордостью.

— Ха-ха! — еще веселее рассмеялся Ашот. — Ой, уморил! Коля-джан — и полицейский. Шутишь, дорогой?

Шульгин лишь улыбнулся. Раньше он и правда избегал рассказывать о службе, стеснялся, скрывал настоящую жизнь за маской мажорчика, катающегося на дорогой тачке. Да и была ли она тогда для него настоящей? Но теперь произносил это с гордостью, почти с вызовом. Впрочем, мало кто верил, что этот модный парень, одетый с иголочки, может носить в кармане удостоверение МВД.

— Тебе, как всегда? — спросил Ашот, уже протягивая руку к полке.

— Да, — кивнул Шульгин.

Бармен достал тяжелую квадратную бутылку с янтарной жидкостью и с показным уважением поставил её на стойку.

— Последняя, специально для тебя берег. Закупаю только ради тебя, Коля-джан. Другие всё равно такой не берут, дорого, — с довольной улыбкой протянул Ашот, явно нарываясь на похвалу.

— Льда побольше клади, — лениво проговорил Шульгин. — Крепкого сейчас не хочется.

Бармен заклацал щипцами, накидывая в бокал ледяные кубики, которые звякнули о стекло пузатого бокала на короткой ножке. Звук этот был красивый и будто бы сам по себе дорогой.

— А ты что, сегодня без женщин? — прищурился он, наливая янтарный напиток. — Всегда с разными приходил. Дама придет? У меня вино есть домашнее, специально для твоих красавиц берегу. Не это магазинное пойло…

— Ладно ты, бережешь, — хмыкнул Шульгин. — Всем так говоришь?

— Самым дорогим кием клянусь, Коля-джан, только для твоих голубок вино держу. Только ты знаешь ему цену…

— Ладно, Ашот, не подлизывайся… Не будет сегодня голубок. С другом партейку-другую сыграем, — глянув на часы, ответил Шульгин. — Скоро должен подойти.

— Ха, — усмехнулся Ашот и пошутил: — Тоже, скажешь, из полиции?

— Тоже, тоже, — бросил Коля, принимая бокал и делая глоток.

В это время в зал шумно ввалилась компания. Толпа из четверых мужиков в брендовых, но до удивления неуместных спортивных костюмах и трёх девиц, которым явно не было и двадцати пяти. Мужики с цепочками и браслетами из рыжья, у кого-то на пальцах печатки, будто только вынырнули с понтами из нулевых. Держались нагло, уверенно, так, будто зал принадлежал им. Девицы, напомаженные, с пухлыми, будто ужаленными пчёлами губами, хихикали и виляли бедрами, показно прижимаясь к спутникам. Те же вели себя по отношению к ним слишком свободно, иногда развязно: то шлёпнут по заднице, то громко заржут, привлекая всеобщее внимание. Ясно, что это были совсем не их жёны.

Бармен недовольно поморщился, покосился в их сторону.

— Эх, — пробормотал он. — Опять нехорошо себя вести будут.

— Кто такие? — прищурился Шульгин, разглядывая компанию. — Что-то я их раньше не видел.

— Третий раз уже приходят, — буркнул Ашот, вытирая стойку. — Шумные… Старших не уважают.

Шульгин нахмурился. Он знал почти всех завсегдатаев этого клуба. Тут собирался свой, условно закрытый мужской контингент. Можно сказать — притертый, со своими маленькими тайнами и секретами.

Заведение славилось именно этим. Сюда частенько водили любовниц, случайных подружек или девиц «на раз». Никому из жён и в голову не приходило проверить мужей именно в «Короне Империи». На то он и клуб — замкнутый, с особой аурой. А мужики знали, как выкрутиться: сделать пару фотографий с пивной кружкой и кием на фоне стола, среди раскрасневшихся друзей. Главное, подобрать ракурс, чтобы случайные дамы не попали в кадр.

— Выгони, — предложил Шульгин. — Если что, я помогу.

Ашот вздохнул и, понизив голос, добавил:

— Нет, спасибо, Коля-джан. Мне потом боком выйдет… один раз выставил, полицию вызвал, мне потом крыльцо подожгли.

— Эти?

— Да нет, другие… Но эти на них похожи. Такие же шумные. И лица у них, Коля-джан, не к добру.

— Эй! Как там тебя⁈ Абрек! Тащи сюда водку и закуски! — раздалось со стороны стола, за которым расположилась обсуждаемая компания.

Ашот нахмурился, но промолчал. Видно было, что компашка с ходу начинает наглеть, уже абреком называет бармена.

— Давай я их выгоню, у меня ксива есть.

— Нет, Коля-джан, — тихо проговорил бармен, вцепившись в стойку. — Не надо. У меня заведение тихое. Конфликтов не хочу. Прошу тебя…

— Ты ж знаешь, таких надо на место ставить, — нахмурился Шульгин.

— Знаю, — кивнул бармен. — Я с ними по-другому. А за неуважение — накажу. Но по другому. Я их обсчитаю — это я умею. Пусть думают, что хозяева здесь. А я на кассе свое возьму.

— Добрый ты слишком, Ашот, — усмехнулся опер. — Хотя и хитрый.

— Не добрый, Коля-джан, — лукаво прищурился бармен. — Просто мне драки ни к чему.

— Ладно, — вздохнул Шульгин и достал телефон.

За соседним столом уже вовсю гоготали: мужики переговаривались громко, обсуждая, кто какую тачку прикупил недавно. Девицы хохотали в унисон, подстраиваясь, стаканы звякали. Пьяное веселье все больше походило на подготовку к разборке. В зале стоял полумрак, свет от ламп над бильярдными столами падал узкими кругами, будто специально выхватывая сцены из мужского спектакля. Музыка из старых колонок тоже добавляла антуража, как раз выводил что-то мальчишеским голосом певец, будто застрявший в нулевых:

Думала, думала, думала,

Время быстро пролетало, а ты всё обещала.

Все это Шульгину не нравилось. Атмосфера, может, и своя, клубная, но это если бы эта четверка со своими куклами сидела бы себе спокойно… А Макс задерживался. Обещал же быть — отметить его выход из больнички. Рана еще тянула, хромота осталась, но уже, как говорится, в свет выходить можно.

Шульгин набрал номер друга.

— Ну что, Макс, ты где? — сказал он в трубку. — Едешь? А что так долго? Да блин, работа твоя — не волк, всю не переделаешь. Через сколько будешь? Полчаса? Ну, жду. Я тут пока разомнусь.

Послушал его, усмехнулся:

— Готовься, всухую тебя сделаю. Чего? Это ты меня учить собрался? Ну-ну, посмотрим. Я тебя на спор одной левой обыграю. В смысле? Нет, я не левша, я правша. Но чтоб дилетанта обыграть, мне и левой хватит. Ага!

И на возражения собеседника только бровь поднял:

— Какая еще фора? Нет, я поддаваться не собираюсь. Короче, приезжай побыренькому — и сам увидишь.

Шульгин нажал кнопку отбоя, откинулся на высокий стул у стойки и сделал глоток виски со льдом.

Зал жил своей жизнью, но Коля всё явственнее чувствовал, что спокойно сегодня тут не посидишь.

* * *

Шульгин уже осушил бокал, в голове стало чуть теплее, движения — расслабленней. Пара девиц из шумной компании с соседнего стола уже бросала в его сторону откровенные взгляды: то длинные ресницы дрогнут, то губы сложатся в уголок улыбки. Нет, понятно, они были «при хозяевах» — те самые лбы с золотыми цепями, в спортивных костюмах, небритые, с засаленными волосами. Деньги у них водились, понты — тоже, но в сравнении с ухоженным Колей они смотрелись как вчерашние базарные «авторитеты». Высокий, плечистый, подтянутый, без намека на пивное пузо, с прической из барбершопа — Шульгин выгодно выделялся даже в этом полумраке.

Но Коля держал лицо. На абы кого не велся. Взял кий, сосредоточился. Всё-таки спор с Яровым — штука принципиальная. Сказал же, что одной левой его уделает, значит, слово держать надо. Стал бить левой.

Сначала удары шли косо: то шар летел в борт, то замирал впритирку к лузе, но не падал. Русский бильярд ошибок не прощает: здесь луза узкая, шар — почти в размер её горловины, любое малейшее неверное движение руки — и мимо. Коля пару раз тихо чертыхнулся, но продолжал упрямо работать левой.

Потом втянулся. Рука вспомнила. Сначала пошёл простой удар «навстречу» — биток чётко в центр прицельного. Щелчок, и шар ювелирно скатился в среднюю лузу.

Следом — «в полшара», с резкой. Кий прошёл по краю, прицельный ушёл под острым углом в боковую. Коля довольно кивнул.

Потом «оттяжка»: хлёсткий замах, прицельный в дальнюю, а биток вернулся к исходной точке, будто по ниточке.

Разогревшись, он забил «своего» — прицельный от борта в среднюю. А напоследок рискнул «массе»: биток пошёл дугой, обогнул мешающий шар и отправил цель в дальнюю. Удар удался — а такие редко выходят.

Ашот, полирующий бокалы за стойкой, даже присвистнул:

— Коля-джан, гляжу, ты не только правой умеешь бить.

Шульгин даже не улыбнулся. Был максимально сосредоточен. Расстегнул воротник рубашки ещё на пуговку, выдохнул и снова взялся за кий. Одна за другой лузы принимали шары, и Коля с каждой минутой всё больше ощущал вкус игры и вкус предстоящей победы. И немного удивлялся — почему у него левой так здорово выходит. Вроде бы, не левша.

Никто не обратил внимания, как в сумраке зала бесшумно появился новый посетитель. Никто из шумной компании у дальнего стола его не заметил: он вошёл почти крадучись и занял место у стены, на потертом кожаном диванчике рядом с зашторенным наглухо окном и камином. Камин был уже, скорее, декоративной деталью — в нём давно не разводили огонь, но массивная каменная кладка и кованая решётка придавали заведению вид уважаемого клуба, даже если на деле это был пережиток девяностых, когда стремились декорировать всем и сразу.

Первым незнакомца отметил Шульгин. Всё-таки служба научила — взгляд цеплял детали, на которые остальные махнули бы рукой. И фигура этого типа явно выделялась. Высокий, выше Николая на полголовы, плечистый, сутуловатый, словно привык нагибаться под дверные косяки. На нём был длинный чёрный плащ, тяжёлый, явно не по сезону и моде, с глубоким капюшоном, наброшенным на голову так, что лица почти не было видно. Казалось, что в полутьме под тканью блеснули тёмные очки. Странный тип, странный прикид, подумал Коля.

Шульгин прищурился, делая вид, что натирает мелом кончик кия, но краем глаза продолжал изучать незнакомца.

За стойкой Ашот привычно протирал бокалы, когда к нему подошёл один из коммерсантов из шумной быдловатой компании. Мужик взрослый, голова с проседью, но крепкий, в красном спортивном костюме. Он громко шлёпнул ладонью по стойке и ухмыльнулся:

— Эй, гарсон, ты чего забил на нас? У нас водка кончилась, сколько можно звать?

Ашот вытер руки о полотенце, кивнул и хотел было оправдаться:

— Я ж тут другой заказ наливал, сейчас подойду, всё сделаем…

Но тот перебил его, бросив на стойку веер купюр. Несколько свежих тысячных разлетелись по лакированному дереву, шурша бумажным хрустом.

— На-ка, чтоб быстрее был. Шевели колготками, Джамшут, — усмехнулся он с наглой улыбкой. — Сдачи не надо.

Бармен изобразил благодарность, привычно улыбнулся, даже слегка склонил голову. Предпринимательская жилка пересилила всё остальное — ещё в девяностые он видел таких, да и не таких. Каждый норовил показать себя хозяином жизни, привык покупать внимание, а порой и уважение, раз само в руки не шло. И эти сейчас не были самыми неприятными из всех. Шумные, да, но пока ни один бокал не полетел об стену, и этого уже хватало, чтобы не заводиться.

Он сгреб деньги в ладонь, спрятал под стойку и налил в графин из новой бутылки. По меркам клуба, чаевых они оставили щедро, так что Ашот сделал вид, будто не замечает хамоватого тона. В конце концов, в его заведении всё держалось на умении терпеть — и на том, что любой, даже самый громкий, рано или поздно уходит.

Мужик в красном, получив графин, неторопливо двинулся к своему столику и только тут заметил у стены фигуру в длинном плаще. В полумраке лампы над столами бросали медные круги света, а у камина сидел он — неподвижный, будто вырезанный из камня.

— Во, пацаны, гляньте, — громко хмыкнул здоровяк, явно нарочно, чтоб тот услышал. — Чучело. Чего вырядился так? Э… Хэллоуин, что ли, у нас? Хе-хе!

— Ой, хи-хи! Он как назгул из «Властелина колец», только в секонд-хенде одевался! — прыснула одна из девиц с накачанными губами, вызвав общий смех за их столом.

Мужики налегали на закуску, звенели стопками, шум стоял всё сильнее. При этом двое успевали между тостами играть партию. Тип в красном, размахнувшись невпопад, ударил кием слишком сильно, и шар сорвался со стола, с грохотом покатился по полу — и остановился прямо у ног незнакомца.

— Эй, ты, чучело! — рявкнул здоровяк. — Катни шарик! Чего сидишь? Глухой, что ли?

— Серёжа, да не лезь, — защебетала девица, косо поглядывая на незнакомца. — Видишь, человек, может, убогий, глухонький.

— Ща я ему слух поправлю, — ухмыльнулся тот, положил кий и двинулся к дивану.

Зал на миг стих. Все — и Ашот, и Шульгин, и пара мужиков с другого стола — уже смотрели только на них.

— Я ж тебя нормально попросил, — сказал здоровяк, подойдя к сидящему. — Чё, в лом шарик катнуть? Вот смотри, берёшь его, несёшь и говоришь: «Дядя Серёжа, возьми, пожалуйста», — а не дождавшись реакции, он добавил: — Не понял, ты чё, бухой или глухой?

Он протянул руку, чтоб сорвать капюшон, но не успел. Стремительным, невидимым жестом незнакомец перехватил его запястье, сдавил пальцами так, что костяшки хрустнули. Рука вывернулась будто сама. Мужик сам не понял, как вдруг оказался на полу, глаза округлились от боли и непонимания, а следом хлынул вопль:

— А-а-а, сука! Ты мне руку сломал! Убью!

Схватив валявшийся на полу шар, он рывком поднялся, размахнулся, целясь в голову противника. Небольшой шар весил почти триста граммов — удар им в лицо мог запросто размозжить скулу или проломить череп. Но незнакомец, не вставая с дивана, просто поднял руку и поймал его на лету, как детский мячик.

Следующее движение было ещё проще — молниеносный бросок обратно. Шар с глухим треском врезался здоровяку в грудь. Раздался мерзкий хруст, мужик дернулся, осел на колени, хватая ртом воздух. Изо рта вместе с сипом пошла кровь, глаза ещё сильнее таращились от ужаса и боли. Он уже не мог крикнуть, только сипел, понимая, что сломанные рёбра пробили лёгкие.

На какое-то мгновение в зале повисла мёртвая тишина.

Компания опомнилась почти сразу, как только первый из их братии завалился на пол.

— Ты чё творишь, сука! — взвыл тощий, длиннорукий, схватил кий и рванулся к незнакомцу.

Второй, коренастый, с короткими ногами и тяжёлой челюстью, сжал в руках два бильярдных шара, будто кастеты. Сам невысокий, но плечи широкие, угловатые, вены вздулись, мышцы выпирали из-под растянутой футболки. Третий пока тихо отсиживался сзади, оказался пьянее или просто трусливее остальных, всё оглядывался на девиц, явно струхнув.

Двое кинулись одновременно.

Человек в плаще встал с дивана. Одним коротким движением он ушёл от взмаха кия, словно тень скользнула. Рука выстрелила вперёд и с невероятной для такой дистанции лёгкостью сомкнулась на горле тощего. Тот захрипел — глаза вылезли, он забился, пытался было оттолкнуть его, но хватка была железной. Незнакомец рывком притянул тощего к себе и, не моргнув, хрустнул его шеей, будто барабанную палочку переломил. Кий выпал, тело повисло и тут же рухнуло на пол, обмякшее и мертвое.

Коренастый уже занёс шары-кастеты и с разбегу врезал. Успел. Один удар пришёлся в плечо незнакомца. Он будто со стороны услышал собственный вскрик боли — словно сослепу ударил в каменную плиту. Пальцы вывернулись, шар выпал. Он попробовал второй рукой — мимо. Человек в плаще перехватил запястье, дёрнул. Коренастого отбросило к камину. Он впечатался в решётку, грудью и горлом напоролся на острые железные прутья. Захрипел, кровь хлынула по металлу.

Четвёртый, тот самый трус, нырнул за женщин, словно они могли прикрыть его. Девицы же в ужасе застыли, даже пикнуть не смели.

У входа в зал вообще-то стояли еще двое игроков. Но те смылись под шумок в самом начале стычки. Ашот, побледнев, съёжился за стойкой, что-то торопливо возился, щелкал замком — видно, ковырял сейф под стойкой, который примостили тут ещё в девяностых, когда без ствола в заведении не работали.

Шульгин выхватил ксиву на автомате, раскрыл её движением отработанным.

— Стоять! Полиция! — крикнул он, сам понимая, что для того, кто только что свернул шею и пробил грудину человеку бильярдным шаром, никакая корочка не аргумент. Но спрятаться, как Ашот, он тоже не мог.

Он шагнул, отшвырнув стул, готовый встретить любого противника. Резко подскочил.

Боксерская стойка вернулась сама собой, тело помнило. Ноги чуть согнуты, руки подняты. Незнакомец стоял неподвижно. Свет ламп выхватывал из-под капюшона только скулу и угольный отблеск темных очков. И вдруг что-то изменилось: угол капюшона сдвинулся, и Шульгин увидел, что под тёмными очками скрывается черная повязка.

Один глаз.

Холод прошёл по спине. Он понял.

— Твою мать… — выдохнул Коля. — Дирижёр.

А в голове звенело только одно: «Где же ты, Макс?..»