Глава 5

— Суки!!! — рыкнул Ворон, и его голос прозвучал так, будто он сказал это за всех нас.

Будто в нём говорил каждый из нас.

На душу и правда будто лег тяжёлый камень — много тяжелее тех, что мы без толку двигали целый день. Ефим не скрывал слёз, седая борода намокла, остальные глотали их, скрипя зубами. Нас становилось всё меньше.

Зэки что-то замолчали. Хворост перестали проталкивать, но тут в пещеру потянуло дымом. Сначала еле заметным, потом явственным, едким. И вслед — треск веток, который невозможно спутать ни с чем. Огонь. Сухие сучья загорелись, пламя разрасталось.

Пока тяга выдавливала дым наружу, но все понимали — это ненадолго. Стоило лазу прогреться, костру разгореться как следует, и мы задохнёмся.

— Вода! — скомандовал я. — Лейте воду! Но аккуратно, не высовываться!

Мы собрали всё, что было под рукой: котелок, кастрюльку, алюминиевые кружки, пару плошек, прихваченных из избушки. Выстроились цепочкой вдоль стены до самой лужицы, что питал тонкий ручей. Каждый передавал другому, руки мелькали в полутьме.

Я стоял первым, плескал воду на сухие ветки, на пылавшие края. Огонь шипел, отступал, но только на секунду — не успевал я снова поднести кружку, как он яро бросался вперёд. Я лил раз, другой…

Бах! Прогремел выстрел. Пуля ударила в связку горящих веток, щепки и угли брызнули мне в лицо, а сама пуля прожужжала рядом с рукой.

— Ну что, начальник! — донёсся из-за завала голос Кирпича. — Хана вам, по ходу!

Мы сумели залить тот огонь, что уже пробирался внутрь пещеры, но в глубине комка костёр полыхал всё сильнее. Снаружи было слышно: новые охапки веток сбрасывали ко входу.

Мы не могли бесконечно поливать этот костёр кружками и плошками. Даже сырые ветви рано или поздно загорятся, когда жар нарастёт. Время работало против нас. Нужно было что-то предпринимать.

— Тут есть щель! — вдруг крикнула Евгения.

Она единственная не участвовала в тушении, а продолжала упорно разгребать завал, ковыряла камни, швыряла их в сторону. Иногда откатывала такие увесистые глыбы, что впору было удивиться её силе, но в пылу борьбы за жизнь никто этого не замечал или делал вид, что не замечает.

Последний камень сдвинулся, и в стене всё-таки открылась узкая щель. Ворон тут же подбежал, присел, попытался втиснуться.

— Чёрт… тут только таракан проползёт, — выдохнул он, оттолкнувшись назад. — И расширить никак — сплошные же стены, монолит.

Щель действительно вела в глубину, но была слишком узкой для любого из нас.

— Эх… — вздохнул Ефим и кивнул в сторону тела Кости. — А этот бы протиснулся. Единственный из нас, кто смог бы. Спасся бы, дурында…

— Я попробую, — сказала Евгения.

Из всех она и правда была меньше, худее, гибче — особенно после того, как постройнела и подтянулась в походе и под действием препарата. Она встала на колени, сунулась в щель, но чуда не произошло — тоже почти сразу застряла.

— Вытаскивайте меня! — крикнула она, задыхаясь.

Мы вцепились, дёрнули — вытащили обратно. Она отряхнулась, решительно сняла куртку, потом кофту, осталась в тонкой рубашке.

— Попробую ещё раз.

— Жир! — выкрикнул Ефим. — Намазать её жиром из тушёнки!

Мы вскрыли последнюю банку. Половина её оказалась залита густым жиром. Огонь в нашем очаге ещё тлел, да и с прохода уже ощутимо тянуло жаром, так что жир почти сам растопился. Мы поставили банку ближе к углям, быстро дотопили до нужной консистенции и приготовились намазать Евгению, чтобы она скользнула в этот каменный капкан, как влитая.

Евгения сбросила с себя всю одежду — без тени смущения. Да и некого было стесняться: никто сейчас не смотрел на неё так, как смотрели бы в иной ситуации на нагую женщину. Все глядели только на узкий спасительный проход, на её шансы.

— Дай спинку потру, — пробормотал Ефим, обмакнув заскорузлые пальцы в банку с жиром и размазывая его по её телу.

Она взяла копьё, протолкнула его вперёд, в щель.

— Это самоубийство, — мрачно сказал Ворон. — Что толку, что ты выберешься? Копьё тебе зачем? Вылезешь — и беги. Кричи, уводи за собой.

— Нет, — ответила Евгения твёрдо. — Я попробую их по-другому отвлечь. У вас будет время потушить огонь и выбраться. Надеюсь. Пусть думают, что мы все выскользнули из ловушки.

— Удачи тебе, дочка, — тихо проговорил Ефим.

Евгения нырнула в проход, снова полезла в этот проклятый лаз.

— Ну же… ну же… — простонал Ворон, не выдержав, когда её плечи застряли.

Сантиметр за сантиметром Женя протискивалась, выгибалась, как могла, обмазанное жиром тело скользило по камням. На миг застыла — зажало так, что ни вперёд, ни назад. Она выдохнула до конца, резко извернулась, и тогда щель её выпустила. Ещё несколько судорожных рывков — и тело проскользнуло наружу.

Мы успели лишь увидеть, как исчезли её ноги — голые, исцарапанные, но свободные.

— От те на! Получилось… — выдохнул Ефим и перекрестился.

— Да что она одна сделает? — скептически буркнул Ворон, но в его голосе слышалась неуверенность, словно сам он хотел бы вообще-то верить в обратное.

— Кинет она нас! — зло, с издёвкой бросил Сергеич. — Как пить дать кинет!

— А ты по себе людей не суди! — осадил его Ефим, и в голосе старика была твердость и обида за Женю.

Дым уже лез внутрь, резал горло, глаза слезились, люди кашляли, хватая воздух рваными глотками. Каменные своды давили, вмиг из спасительного укрытия и почти дома превратившись в стены гигантской печи. Пламя за завалом потрескивало, и каждый понимал: ещё немного — и здесь станет совсем нечем дышать.

— Намочите тряпки и обмотайте лицо! — приказал я, перекрывая кашель и шум. — Так будет легче!

Мы рванулись к воде, к той лужице, что питал ручей. Рукава, подолы рубах — всё мокло в ледяной воде. Люди спешно мочили материю и прикладывали ее к лицу, ко рту, пытаясь выиграть хоть несколько минут.

И в этот миг стало ясно: времени у нас почти не осталось.

Мы плескали воду, продолжая борьбу за жизнь. И надеялись, что Евгения отвлечет противника.

* * *

— Кирпич! — окликнул Рыжий, и голос его дрогнул. — Ни хера у нас не выходит. Эти малахольные заливают огонь. Не горит дальше.

— Таскайте хворост! — рявкнул Кирпич. — Дым идет — уже ништяк!

Зэков осталось четверо вместе с самим главарем. Когда-то страшная сила — но теперь измученные люди с пустыми глазами. Только главный был полон сил и ярости.

— По ходу, у нас ничего не выйдет, — пробурчал один, тот, что с железными зубами, по прозвищу Димон, и понуро опустил голову.

— Да, — поддакнул худой, как палка. — Мы уже весь хворост в округе собрали.

— Значит, идите дальше округи! — взревел Кирпич, качнув ружьём. — А я покараулю!

— Ну не зна-аю… — протянул Рыжий, не решаясь смотреть в глаза главарю. — По-моему, дохлая затея. Нас мало осталось. Опасно соваться в проход. У них колья, вон, уже четверых проткнули.

— Я сказал, собирайте дрова! — голос Кирпича сорвался на хрип.

Рыжий почесал за ухом, переглянулся с худым.

— Ну… мы, конечно, попробуем, — нехотя ответил он. — Но, может, просто подождём, пока сами вылезут? А?

— Где ты тут собрался ждать? — вскипел Кирпич. — Дежурить будем? Тут ночью холод собачий. Нужно выкурить их сейчас. Или всё было зря. Или пацаны погибли вообще ни за что!

И в этот момент в кустах сбоку раздался шорох. Резкий, не похожий на ветер, который то и дело дёргал за ветки, сбивая не привыкших к лесу с толку. Все обернулись разом. Кирпич вскинул ружьё, щурясь в темноту.

Уже стемнело, и только луна серебрила откос. На её фоне показался силуэт.

— Кто там? — прошипел Кирпич и вскинул ружьё, палец лёг на спуск.

Но то, что вышло на поляну перед входом в пещеру, заставило его замереть. Челюсть у него едва не отвисла.

Из тени вышла девушка — обнажённая, кожа поблёскивала, будто искрилась. Волосы струились по голым плечам, блестели в лунном свете. Она шла спокойно, молча, прямо на зэков.

— Твою душу мать… — выдохнул Рыжий, перекрестился и тут же отдёрнул руку. — Это ещё что за чудо? Что за явление? Ох… Мне кажется? Или вы тоже это видите?

Кирпич невольно опустил ружьё. Даже в темноте было видно — у женщины в руках ничего нет, никакого оружия.

— Эй, русалка! — хрипло окликнул он. — Ты ещё, мля, кто такая?

Девушка ничего не ответила, шагала всё ближе, глаза блестели, лицо — будто у мраморной статуи, без всякого выражения.

— Ха! — заржал железнозубый, брызнув слюной. — По ходу, это нам подгон от судьбы… за все наши мытарства!

Он впился в неё сальным взглядом, не скрывая, как разглядывает её наготу, и оскалился так, что было ясно: он уже видел в этом «подарке» горячее развлечение.

— Вовремя ты пришла! — облизнулся Рыжий, пуская слюну. — Как давно у меня бабы не было…

Зэки рванулись вперёд, но резкий окрик главаря остановил их.

— Стоять! — рявкнул Кирпич, вскидывая ружьё. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

— Да ну тебя, Кирпич, — ухмыльнулся худой, глаза его заблестели. — Ты видишь, какая она? Глаза безумные… Видать, туристка заблудилась, с ума сошла, одежду поснимала, идёт, бредит. Ща мы её согреем.

— Эй, красотка! — заорал железнозубый. — Ты говорить умеешь? Тебя как звать-то?

— Я сказал — стоять! — Кирпич повысил голос, ствол дёрнулся в сторону ближайшего.

— Ну почему? — не отставал Рыжий. — Слышь, Кирпич… ты с той блондиночкой недавно развлекался, никому не дал ее… теперь дай хоть пацанам немного пар сбросить. А потом мы тебе такого хворосту принесём, что можно будет навсегда затрамбовать вход в эту проклятую пещеру. Шашлык там из них будет, и всё.

Кирпич понял: его никто слушать не собирается. В другой раз он бы показательно наказал одного из них, чтоб другим неповадно было, но сейчас их и без того было мало… Лесная «нимфа» окончательно взбудоражила мозги оставшимся. Вожделение застило им глаза, и любое сопротивление с его стороны лишь озлобит их.

Он ощутил, как в груди поднимается злость. И вместе с ней — нехорошее предчувствие. Ещё чуть-чуть, и эти оборванцы поднимут бунт уже против него.

Рыжий подскочил к женщине, растянув рот в ухмылке, зубы блестели в лунном свете:

— Ля ты красивая… Ты что, вообще нас не понимаешь? — лепетал он, хватая её за плечи. Руки его тут же полезли дальше, уже мяли грудь, ягодицы. — Гля, пацаны! Ха! Как ты только не мёрзнешь… Тепленькая такая, вот красотка… А ну иди сюда! Я первый! Я первый!

Он подхватил Евгению на руки и, пошатываясь, потащил в заросли. Та не сопротивлялась — ни один мускул не дрогнул на лице. Будто её здесь и не было, только блеск глаз, в которых плескалась неуловимая тьма.

Рыжий понес ее в кусты, повалил её на землю, чуть ли не на ходу рвал пряжку на штанах, пыхтел.

— Погоди, погоди… — бормотал он, наваливаясь сверху. — Сейчас я тебя согрею… ух, *ля… какая ты… А чем это ты намазалась? Почему ты такая скользкая? Это для интересу так?

Он уставился в её глаза, криво ухмыльнулся, наклоняя морду ближе:

— Ну что, поцелуешь меня?

Губы, воняющие гнилью, тянулись к её лицу. Дыхание жгло, в нём было всё — похоть и радость.

Позади стояли двое — худой и железнозубый, они переглядывались, облизывались, дожидаясь своей очереди.

Кирпич же не отходил от входа в пещеру, сжимал ружьё, поводил стволом. Чуйка свербела: что-то здесь не так.

— Это одна из них! — крикнул он резко, голосом, в котором прорезалась тревога.

— Да нет, — откликнулся из зарослей железнозубый. — Нам же фотки показывали. Не она это. Там другая совсем тетка была, я бы на такую не…

— Ты там постой пока на стрёме, — усмехнулся худой, не отрывая взгляда от «сцены». — А мы тут немножко заняты…

Не то чтобы Кирпич подчинился их ухмылкам, но он понимал: оставлять вход в пещеру без прикрытия — глупость. Потому и остался там, с ружьём наготове, зорко оглядывая склон, пока его архаровцы уже теряли голову от похоти.

Рыжий наваливался сильнее, уже почти впился губами в её лицо, когда Евгения вдруг сомкнула руки на его шее и рывком притянула к себе.

— О, да ты горячая штучка! — выдохнул окончательно одурманенный парень, хрипло хохоча. — Ты тоже меня хочешь, да? Не терпится?

Но хватка крепчала. Она тянула его всё сильнее и сильнее, будто петля затягивалась.

— Да погоди ты, торопыга… не так быстро… — всё ещё пытался шутить Рыжий, но голос его сорвался на сип. — Эй… отпусти…

Он рванулся, попытался оттолкнуть её, но бесполезно. На вид девушка была хрупкая, но сил у неё оказалось столько, что его руки тряслись от напряжения, не в силах разжать её пальцы.

— Ах ты… сука… пусти! — хрипел он, глаза лезли из орбит. — Пацаны! Помогите!

Те всё слышали, но только прыснули громче.

— Совсем ты, Рыжий, ослабел! — фыркнул худой. — Девку оприходовать не можешь! С бабы снять просит! Ха-а-а!

Никто и не подумал двинуться к нему. Им казалось, это игра, какая-то странная прелюдия.

А Евгения уже душила его, вцепившись в шею, прижимала к себе, не давая ни шанса. Рыжий извивался, пытался ударить её, но замахнуться не мог — она держала его слишком близко. Выходили лишь неуклюжие тычки кулаками, которыми он бил её по голове и плечам. Но, казалось, ей было всё равно. Будто она и не человек вовсе. Будто кукла, ожившая машина.

И тут Рыжий взвыл, дико, как раненый зверь: Евгения вцепилась зубами ему в ухо.

— А-а-а, сука! — успел только выкрикнуть он, а в следующее мгновение Евгения рванула челюстями.

— Она мне ухо откусила! — захрипел он, завывая, и только тогда до зэков дошло: это не игры, не прелюдия, а нечто совсем другое. Не женщина перед ними, а что-то, что нельзя было назвать человеком.

Евгения отпустила Рыжего, выплюнула кусок уха, глаза её горели. Тут же она схватила с земли камень и со всей силой обрушила на висок Рыжему.

Тот дёрнулся, попытался отстраниться, держась за окровавленное ухо, между пальцами хлестала кровь. Но удар пришёлся точно, хрустнуло. Звук был мерзкий, будто кто-то раздавил переспелый плод.

Рыжий дернулся ещё раз, и крик его оборвался навсегда. От удара один глаз вытек наполовину из глазницы, со стороны того самого виска, куда пришёлся камень.

Зрелище было страшное, но зэки ничего не могли видеть — он был к ним спиной. Лишь увидели, как Рыжий завалился на бок, рухнул на землю со спущенными штанами и больше не поднялся.

* * *

Железнозубый и худой стояли несколько секунд, ошеломлённые, переваривая увиденное.

— Какого хера! — взревел Кирпич, глядя в сторону кустов. — Что у вас там происходит⁈

Он рвался броситься туда, где слышались вопли и возня, ещё раньше, но понимал: оставить вход без присмотра — значит, дать малахольным шанс. Он уже видел, как ветки, которые его люди натолкали в проход, кто-то изнутри тушит и затягивает внутрь, освобождая лаз. Вода шипела, пламя ослабевало.

«Сейчас освободят проход и полезут!» — мелькнуло в голове.

Бах! Он выстрелил в завал. Грохот ударил в скалы, но в ответ не донеслось ни стона, ни крика. Пустая трата патрона. А их оставалось катастрофически мало. Кирпич перезарядил, стиснул ружьё так, что побелели пальцы, и навёл ствол в тёмный лаз, следя, как одна за другой ветки исчезают в пещере.

И тут раздались крики с той стороны, где скрылись его люди. Хриплый, надтреснутый голос взвыл в агонии, потом прорезался визг:

— Кирпич! Помоги! — выскочил худой из кустов, спотыкаясь, глаза вытаращены. — Она ёб**тая! Она распорола Димона! Вскрыла брюхо его же ножом! А Рыжему башку проломила!

Кирпич только сильнее стиснул ружьё. У него по спине пробежал холодный пот.

— Стой здесь! — рявкнул главарь, указывая худому на вход. — Смотри, чтоб малахольные не вышли!

Он вскинул ружьё и сам метнулся в кусты, туда, откуда ещё недавно неслись вопли. Раздвинул ветки — и замер.

На земле лежали два тела. Димон с железными зубами — рот раззявлен, металл отблёскивает в лунном свете, глаза остекленели и уставились в ночное небо. Живот распорот, словно когтем огромного зверя — одним движением. Рядом — Рыжий, лицом в землю, сбоку вся голова в крови, размозжена в кашу.

Оба — стопудово мертвы. Без шансов. Хотя это совершенно невозможно. Не бывает такого…

— Где ты, сука⁈ — рыкнул Кирпич, крутясь на месте. Он мотал ружьём, тыкал стволом в каждую тень, что могла показаться силуэтом той твари, которая вышла на них в облике женщины. — Где, сука⁈ Почему⁈ Как так⁈

Он понимал: вдвоём с Генкой, с худым, что остался у входа и сейчас трясся, как осиновый лист, они вряд ли смогут одолеть малахольных. Да и не только их — хотя бы даже и ту, что резала его людей, как свиней на бойне.

В стволе — предпоследний патрон. Один ещё в кармане. И всё.

И тут со стороны пещеры раздался дикий крик. Он захлебнулся, сорвался на хрип и затих.

Кирпич не видел, как из темноты, прямо перед входом в пещеру, вынырнула она — голая, вся в крови. В руке нож. Она вонзила его худому в спину, по самую рукоять. Тот выгнулся, захрипел, а она выдернула клинок и ударила снова. Ещё, ещё. И даже когда он повалился лицом в землю, она успела нанести ещё два удара, тыча уже в мёртвое тело.

Кирпич услышал только предсмертный крик худого — и всё понял: ему трындец. Надо рвать когти. Он закинул ружьё на плечо и рванул прочь, не оглядываясь.

Впервые за долгое время матерый зэк ощутил настоящий страх. Животный ужас, от которого сводит нутро и холодеет спина. Мысль о том, чтобы вернуться к пещере и попробовать пристрелить тварь, даже не мелькнула — ноги сами понесли его вниз, прочь, туда, где склоны уходили в темноту. Он бежал, спотыкаясь, ломая ветки, едва удерживая равновесие. Бежать вниз по склону было легче, чем карабкаться вверх, и это спасало. Он бежал, как будто сама смерть дышала ему в затылок.

* * *

Когда мы вырвались из пещеры, возле входа стояла Евгения. Вся в крови, словно облачённая в тончайшее алое платье, отсверкивающее рубином в лунном свете. Кровь стекала по телу, лицу и рукам. Она выглядела демоном, и алый блеск на её губах делал её ещё страшнее.

— Ты что… Жень, ты их всех убила? — спросил я.

— Один убежал. С ружьём, — ответила она спокойно, махнув рукой вниз по склону. — Я не смогла бы его догнать. Босая. Камни, колючки…

— Куда он побежал? — спросил я.

Остальные ахали, переговаривались, но вместе с тем радовались: мы выжили. Никто не шарахался от тел у входа — пережитое за эти дни закалило нас. Трупы воспринимались уже не как ужас, а как трофеи, доказательство нашей победы. Мы превратились в хищников. Настоящих, матерых. Это была не наша вина — это была нужда, веление судьбы.

— Я пойду за ним, — сказал я. — Его нельзя упустить. Иначе вернётся. Или приведёт ещё кого-то. А хуже, если сообщит на базу.

— Я с тобой, — кивнул Сергеич. — У меня к нему свои счёты. Личные.

— Ждите нас здесь, — приказал я.

Мы с Сергеичем двинулись вниз, бегом. Полуголый склон горы был залит лунным светом, и далеко внизу, между кустами и камнями, я видел мелькающий силуэт. Убегающий не пытался скрываться в тени кустов, он просто рвался вперёд, будто бежал от самого дьявола.