Глава 5

На месте происшествия уже вовсю работала местная опергруппа. Труп выкопали. Его осматривали судмедэксперт, следак из комитета и криминалист в придачу. Рядом роились опера, участковый и кое-какое местное начальство во главе с Кругловым.

— Колото-резаная, — сообщил судмед во всеуслышание, рассматривая рану, — в районе сердца один точный удар.

Мы с Шульгиным наблюдали за действиями со стороны. К нам подошёл Круглов.

— Да-а, — проговорил он. — Барабаш-то оказался не в машине, а в земле. Вот так сюрприз… Кто же тогда в машине?

— Это вы у нас спрашиваете? — ухмыльнулся я.

Круглов прищурился, а я продолжил:

— Кто-то недавно говорил, что без нас разберётся. А по факту вы даже прилегающую территорию должным образом не обследовали…

Подпол помолчал, а потом выдал:

— А что вы вообще здесь делали? — в его голосе прозвучала настороженность. — И как вы его, черт возьми, обнаружили?

— С собакой гуляли, — коротко сказал я, кивнув на привязанного к дереву Мухтара.

Пёс сидел чуть в стороне, тихо и грустно глядел на нас и на людей в форменной одежде.

— С собакой? — удивился подполковник. — Именно здесь? Откуда у вас собака?

— Дмитрич, не изображай простачка, — проговорил я с ехидцей. — Всё ты понимаешь и уже догадался, что мы решили дополнительно осмотреть место убийства. И вот результат. Сделали вашу работу. Или что, по-прежнему будешь говорить, что мы тут мешаемся?

— Ну-у… — протянул задумчиво Круглов, сдвинув на затылок форменную шапку из темно-синей цигейки, в которой пока что было явно жарковато.

— А мы и будем мешаться, — продолжил я ровно, — пока не найдём Чучалина. Теперь-то ты понимаешь, что здесь серия убийств вырисовывается?

Между нами на миг повисла пауза.

— Да я-то что, — развёл руками Круглов, — вон Следственный комитет, у них дело. Они пусть и объединяют.

— Ну да, — сказал я. — А оперативные наработки от вас должны идти. Где инициатива, Олег Дмитриевич? Вот был бы ты моим подчинённым, подполковник…

При этих словах лицо Круглова заметно перекосило, но он быстро взял себя в руки и выдавил натянутую улыбку.

— Ну ладно, мужики, — сказал он, — не с того начали с вами. Согласен, что-то мутное у нас в городке творится. Давайте сегодня вечерком посидим, всё обсудим. Вы выскажете своё видение, я обозначу своё… Как понимаю, может, сработаемся.

— Хорошо, — кивнул я. — Где встречаемся? У тебя в кабинете?

— Да нет, — махнул он рукой. — Давай в неформальной обстановке, так сказать, встречу без галстуков устроим. Ресторан «Олимп». Тут, из подобных заведений, единственное приличное место. Адрес я скину. Часиков в семь вечера. Столик забронирую. Лады?

— Договорились, — ровно сказал я.

Мы пожали друг другу руки, и Круглов пошёл дальше руководить осмотром места происшествия.

— Что-то он так смягчился резко, — заметил Шульгин, глядя ему вслед.

— Не знаю, — ответил я. — Посмотрим, какую игру он затеял. Видишь, задобрить хочет — в ресторан позвал. Потом скажет, что и банкет за счёт местных, для гостей, так сказать. Готов поспорить.

— Это что получается, Макс, — размышлял Коля. — если Барабаш здесь и руки у него целы, тогда кто в машине? Это первый вопрос. А второй вопрос — если наш убийца, как мы предполагаем, убивает за некие грехи, которые прописаны где-то там, в божьем писании, не знаю где… За что таксиста тогда убили?

— Ну, чёрт его разберёт, — сказал я. — Может, тут за чревоугодие. Он же толстяк. Ну и похоть никто не отменял, хоть руки и целые.

— Ага, а тот, кто в машине, — сказал Шульгин, — у него рук нет. Его тогда за что? А?

— Личность его не установлена, — ответил я. — подождем результат ДНК-экспертизы, от него и будем плясать.

— Итого у нас получается три трупа, — подытожил Коля. — Сгоревший в машине, закопанный Барабаш, причём недалеко от своей сгоревшей машины, и убитый ножом наш риелтор — алчный Афоня, прямо на квартире, которую пытался кому-то втюхать.

— Вероятно, убийца изобразил клиента, — продолжил я. — Встретился на осмотре недвижимости с Лопарёвым и пришил его. Вряд ли он его там караулил или, скажем, случайно встретил, скорее всего, встреча у них была назначена.

— Хитрый гад, — сказал Коля, почесав переносицу. — Расчётливый. Что-то, знаешь, Макс, не похоже это на почерк Чучалина. Я тут его подноготную изучал — обычный урка: брал на гоп-стоп, отсидел, вышел, украл, снова в тюрьму. Не жизнь, а перекати-поле. Соображалкой не блистал, иначе на кичу регулярно не попадал бы.

— Ну, люди, бывает, меняются, — предположил я. — Особенно если у них в голове что-то перемыкает. Р-раз! — я щёлкнул пальцами, — и всё, уже не урка, а какой-то гуру, святитель, отец-основатель, сектант, мать его, лидер. Есть немало примеров, когда из уголовников получались вполне неплохие… гуру.

Шульгин усмехнулся:

— Это ты про Грача сейчас? Про своего кента?

— Да нет, — покачал я головой. — Грач — это другое дело. Он молодец. Он вообще-то всегда с нестандартным мышлением был. И людей не обирает, не обманывает, а, как бы странно это ни звучало, помогает… в психологическом и эмоциональном плане, так сказать.

— Ну не знаю, — протянул Шульгин с сомнением. — По мне, все эти богомольцы одинаковые. Лишь бы голову задурить. Вот только этот, если и дурит, то вредит конкретно — ножом бьёт, сжигает.

Мы подошли ближе. Судмедэксперт Пётр, в латексных перчатках, привычно осматривал тело, которое выглядело очень неприглядно.

Из земли выкопали, как выяснилось, именно Барабаша. Полный мужчина за пятьдесят, тело уже разбухло, кожа серо-бурого оттенка. На руках и лице пузыри — типичное посмертное гниение после двух суток в грунте. Из носа и ушей проступила межтканевая жидкость, смешавшись с грязью.

Пётр, не отрывая взгляда от тела, диктовал следователю под запись:

— … плотное, питание избыточное. В области левой стороны грудной клетки — колото-резаное повреждение в проекции пятого межреберья. Рана, проникающая в грудную полость, направлена спереди назад, сверху вниз, глубиной порядка десяти сантиметров. Имеется повреждение сердца. Причина смерти, предварительно — острая кровопотеря вследствие ранения сердца. Признаки посмертных изменений выражены умеренно… начальная стадия гниения, вздутие мягких тканей, кожа серовато-бурого оттенка, трупные пятна малиново-бурого цвета с участками зеленовато-серой пигментации. При наружном осмотре и пальпации иных телесных повреждений признаков борьбы или механической травмы не обнаружено.

Он выпрямился, не снимая перчаток, вытер рукавом пот со лба. Выдохнул.

— Ну что, Петя, скажешь? — спросил я.

Эксперт обернулся:

— Да что тут… ничего нового, — ответил он устало. — Пырнули и закопали. Думаю, вскрытие покажет то же самое. Тело, конечно, ещё надо хорошенько отмыть. Но переломов я не нащупал.

— Это что получается, — предположил Шульгин, — значит, он подпустил убийцу близко. И, возможно, даже знал его.

— Ну или убийца, — сказал я, — был его клиентом, которого он довозил.

— Логично, — кивнул Коля. — Но тогда кто второй, который сгорел в машине? Может, он двоих довозил?

— Да кто его знает. Гадать можно бесконечно, — вздохнул я. — Пока версии строить рано.

— Фактов нам явно не хватает, — вздохнул мой коллега.

— Кстати, Петя, — обратился я к судмеду, — что там по ДНК сожжённого трупа? Удалось получить генетический профиль? По базе бы пробили.

— Пока нет, — покачал головой Пётр. — Эксперты уже третью амплификацию запустили. Наши, из области. Не выходит никак профиль. Ткани и кости деградировали от термического воздействия. Получается генотип сильно куцый, урезанный, лишь по нескольким локусам читаемый. По другим аллели вовсе или не видны, или нестабильны.

— Чего? — переспросили мы с Колей в унисон.

— Ты по-человечьи, Петя, поясни, — улыбнулся я.

Пётр усмехнулся:

— Ну, короче, ни хрена не выходит, мужики… Обгорел основательно.

— А-а, — кивнул я, — теперь понятней. И что делать? Какие ещё остаются варианты?

— Ну, у наших ДНКашников реактивы китайские, — сообщил Пётр, устало снимая перчатки. — А они ещё, что называется, сырые. Так себе реагенты, короче, чувствительность хромает. Изначально ведь америкосы всю эту генетическую херабору в криминалистике развивали. Хотя она полезная, конечно, тема эта. Короче, я к тому, что у них корпорации во какие, наукоёмкие, и реактивы делают хорошие.

— И в чем проблема взять их реактивы? — уточнил я.

Тот посмотрел на меня, будто я дитя малое. Ничего, пусть на пальцах объясняет, я не обязан знать их кухню.

— Ну, сейчас-то время такое… С америкосами мы в штыках, их реактивы не закупаем. А если бы ими попробовать, может, чего бы и вышло.

— Так скажи им, пусть попробуют, я не знаю… скинуться там, заказать через какой-нибудь левый сайт, через страну третью. Мы бы даже поучаствовали финансово, так сказать.

— Ты что, смеёшься, Макс? — удивился Пётр. — Там флакончик объёмом меньше чайной ложки стоит пол-ляма, если на наши деньги переводить. А то и больше… И тем более, что просто так его не провезёшь — только в замороженном виде, доставка специальная.

Я присвистнул:

— Неслабо. Дорогое удовольствие эти ДНК-экспертизы.

— Угу, — кивнул Пётр. — На маркетплейсах не закажешь, — хохотнул он.

— И что делать? — спросил Шульгин. — Не в Америку же труп везти? Или вариант такой, — усмехнулся он. — Победить америкосов, завоевать их по-быстрому — и заставить работать на нас со своими реактивами. Как вам варик?

Улыбки он не прятал.

— Вариант отличный, — усмехнулся я. — Суперский. Но у нас на него… времени нет.

Пётр улыбнулся и проговорил:

— Ну, можно попробовать образцы тканей трупа в Москву отправить. Там, в головное Бюро СМЭ. Но это уж не от меня зависит — это следак должен суетиться. Комитетский.

— Понял, услышал тебя, Петя. Спасибо, — сказал я. — Со следаком перетрём, мотивируем.

Мы вернулись к Мухтарке. Он сидел рядом с машиной, грустный, и поскуливал.

— Молодец, — сказал Шульгин, потрепав его за ухом. — Нашёл-таки хозяина. Эх, сочувствую тебе, дружище. Но жизнь продолжается… и знаешь, тебе с нами точно скучно не будет, Мухтарыч, — улыбнулся Коля. — Обещаю.

В это время Пётр вдруг воскликнул:

— Тут на лбу — метка!

Он подошёл, взял спиртовую салфетку и стал тщательно вытирать синюшную кожу. Все сгрудились у трупа, в воздухе повисла тишина. Даже птички, кажется, притихли в лесу.

— Что там? — спросил я.

Пётр отнял салфетку и показал: на лбу виднелся линейный разрез, аккуратный и ровный, словно зарубка ножом. И второй порез — поперек.

— Крест? — переспросил я.

Пётр махнул рукой, неуверенно, мол, то ли крест, то ли плюс, то ли ещё что.

Круглов, стоявший рядом, посмотрел на нас и затем на лоб покойного. Лицо его померкло. Явно вдруг мелькнуло понимание, что связь между делами — вовсе не наша фантазия.

— Ну что, Олег Дмитриевич, — сказал я, обращаясь к местному начальнику, — вот тебе и связь с трупом риелтора. Объединяйте в серию.

Подполковник помолчал, сжал губы и ничего не ответил. Потому что сказать ему было нечего.

* * *

— Ох, что ж ты такой худющий, как коромысло горбатое, — причитала Маришка, наливая в тарелку дымящийся борщ с говяжьей масалыгой и щедро плюхнув туда шмат жирной домашней сметаны. Сверху посыпала всё мелко нарезанным укропчиком и поставила тарелку перед Михалычем. — Ешь, ешь давай, сейчас сальца построгаю.

— Угу… спасибо, — отозвался Михалыч, берясь за ложку.

— Тебе какого сала? — спросила она, улыбаясь. — По-фински или по-русски?

— Ого, — удивился Михалыч, прихлёбывая борщ. — А по-фински — это как?

— А мы так называем — в луковой шелухе вываренное, — пояснила Маришка. — Оно рыжее получается.

— Ну, давай того и того, — кивнул Михалыч и шумно втянул суп с ложки.

— Сейчас, — ответила Маришка и заботливо погладила его по голове, будто это был её собственный сынок, а не приблудный мужик.

Михалыч жил у этой Маришки уже два дня — в частном доме, на окраине Камнегорска. Она его отблагодарила за найденный кошелёк на рынке. В буквальном смысле — всем отблагодарила: и обедом, и ночлегом, и горячими объятиями.

А Михалыч? В такой ситуации он был доволен, как кот. Он так размышлял: кормят, поют, да ещё и бабёнка под боком, чего еще надо? Хоть и немолодая уже, но и он не мальчик. Маришка — женщина широкая в кости, зато грудь, что два бидона. Было где руки приложить.

«Лучше качаться на волнах, чем биться о скалы», — любил говаривать он. И теперь, похоже, нашёл свои буйки в тихой гавани.

— Ты кушай, мне на работу пора, — ласково сказала Маришка, подкрасив губы и надевая широкое пальто, которое можно было бы вокруг Михалыча обернуть два раза. — Если что, в холодильнике ещё холодец есть. Ой! Вот я дурында… Только горчицы нет к нему! Не купила, но ничего, я заскочу, возьму.

Она выглянула в окно, прищурилась и пробормотала:

— Эх, с утра, вроде, тихо, а к обеду небось опять морось пойдет… Не снег, а черти что… Брать зонт или не брать… — продолжала она сама с собой, — будет дождь, не будет… Наверное, не будет. Хоть тучки хмурятся, а у меня суставы не ломит. Хотя по прогнозу есть дождик, обещали, но наши синоптики всегда проигрывают моим коленкам, хи-хи!

Она рассмеялась, довольная жизнью, Михалычем и чем-то еще. А Михалыч уплетал себе суп.

«Эх, — подумал он, — ещё бы пятьдесят фронтовых… а лучше пять по пятьдесят».

Но у Маришки алкоголя не водилось, а у него самого денег не осталось.

— Слышь, мать, — проговорил он с набитым ртом, — может, ты это… пузыря прикупишь?

— Какого пузыря? — Маришка тут же упёрла руки в бока.

— Ну… беленькой. Сегодня не выходной, но с холодцом-то вечерком как хорошо, — промямлил Михалыч.

— С холодцом, с холодцом… — передразнила она. — В субботу, после баньки, налью. Ты ж останешься до субботы? А?

Смотрела она на него, вроде, и весело, но в глазах таилась надежда. И тихая глубокая грусть.

Михалыч прокашлялся, потупился.

— Ну а что, ага, ну а чо… можна… я в отпуску ведь.

— Вот и хорошо, — просияла Маришка. — Всё, я пошла.

Женщина вышла, хлопнув дверью старого домика.

Михалыч доел, отложил ложку, шумно выдохнул. Убрал тарелку в раковину, даже стёр со стола крошки. Потом, немного подумав, взялся и за посуду — вымыл тарелку, ложку, кружку. Всё, чтобы задобрить Маришку перед тем, что собирался сделать.

Постоял посреди кухни, задумчиво почесал затылок.

— Эх, что-то я размяк, — пробормотал он. — Чего это я так расчувствовался?.. Мне же… мне же надо туда, мне же… у меня же…

Он не договорил — слова застряли в горле. Делал всё на автомате. Пошёл в комнату, открыл шкаф, потом сервант, стал рыться по полкам. Нашёл невзрачные, старомодные украшения из золота — цепочку, пару колечек, серёжки с мутными камушками.

По весу — немного, но в ломбард примут. Там же, в нижнем ящике, отыскал старые серебряные ложки — явно фамильные, с потёртым гербом на ручке. Сгреб всё в кучу, положил на кровать.

Открыв шифоньер, вытащил старую спортивную сумку и начал складывать туда всё, что посчитал ценным. Добавил наручные часы — мужские, с позолоченным корпусом, правда, по виду, давно не идут. Нашёл пару старых фотоаппаратов, бронзовую статуэтку, аккуратно завернул в полотенце и сунул туда же. Для полноты добавил плед — вдруг пригодится в дороге.

Подошёл к окну, посмотрел в серое небо. Будто прощался с домом и двором. В этот момент хлынул дождь — тяжёлый, косой, стекавший по стёклам длинными струями. Окна будто плакали.

— Эх, — вздохнул Михалыч, — не угадала Маришка. Подвели её суставы — дождь пошёл.

Он натянул куртку, закинул сумку на плечо, обулся, тихо прикрыл за собой дверь и быстрым шагом направился к автовокзалу, стараясь не оглядываться.

* * *

Маришка зашла в магазин за горчицей — это был небольшой продуктовый в панельной пятиэтажке, недалеко от её дома.

— Любка, дай-ка мне вон ту горчичку! И посмотри срок годности, чтобы свежайшая была. Я без очков не увижу, — сказала она.

— Ой, — откликнулась Любка-продавщица в синем фартуке, доставая с полки банку горчицы. — А чё это мы такие нарядные сегодня?

— Ничего не нарядные, — пожала плечами Маришка. — Пальтецо? Если ты про пальто, то это я ещё в прошлом годе носила.

— Да я не про пальто, — хитро прищурилась Любка. — Губы намалевала, ресницы подвела… ха, Маришка, ты чё, ещё и брови выщипала? Когда успела? У тебя, что ли, хахаль появился? А ну колись!

— Да ничего не появился, отстань ты, — отмахнулась Маришка. — Скажешь тоже.

— Ну, пора бы уже, — не унималась Любка. — Пять лет как овдовела!

— Ой, не твоё дело, — отмахнулась снова Маришка. — Разберусь.

— Ну скажи, что появился. Ну скажи, скажи, скажи, — улыбалась Любка-продавщица, протягивая банку.

— Ла-адна-а… Только никому, — просияла Маришка, наклонилась ближе и заговорщически шепнула. — Это секрет. А то сглазят ещё. И не знаю вообще, надолго ли он… У него отпуск. Говорит, не местный он.

— Ух ты! — округлила глаза Любка. — Вот я — могила. Никому! А кто такой-то? Как звать?

— Ой, имени даже и не говорит, — вздохнула Маришка. — Михалычем, говорит, называй меня.

— Михалыч, — мечтательно протянула Любка. — А звучит! А фотка-то есть в телефоне?

— Ты дура, что ли? — осадила её Маришка. — Мы же не дети, чтоб фотки в телефоне делать.

А сама подумала, что есть одно фото — сделала тайком, пока он спал. Такой худенький, беспомощный. Тогда ей показалось, что она хочет его пригреть и накормить, всё сразу. Снимок она хранила, но никому не показывала. Даже сама иной раз боялась смотреть — чтоб не сглазить. Слишком уж всё хорошо сейчас, слишком спокойно. И будто бы она порхает, как мотылёк на крыльях. А ведь если мотылёк порхает — однажды непременно уткнётся в пламя свечи.

В это время хлынул дождь.

— Ах я, простофиля! — всплеснула руками Маришка. — Зонт не взяла… Ладно, пойду домой, заскочу, возьму. Недалеко ведь ушла. Уж работа меня дождётся.

Она взяла банку горчицы, расплатилась и поспешила обратно. Уже выходя из магазина, вспомнила: дала Михалычу к борщу белый хлеб, а у неё же был черный, свежий, с корочкой.

— Вот я дура, — пробормотала она. — Кто же борщ-то с белым хлебом трескает? Ну ничего. Сейчас я ему нарежу черного, корочки чесночком натру, солью посыплю. До работы успею. И зонтик заодно возьму.

Она поднялась по ступенькам на крыльцо, открыла дверь. Вошла. Стол чистый и пустой. Тарелка вымыта.

Улыбка на мгновение погасла, потому что Маришка подумала: Михалыч никогда за собой не моет посуду. Почему сейчас помыл?

— Я тута! — крикнула она, вернув улыбку на лицо.

А в ответ — гробовая тишина…

И Маришка всё поняла. Бессильно опустилась на стул. Глаза, полные слёз, смотрели на ящик серванта — выдвинутый, приоткрытый. Там всегда хранились её побрякушки.

Она даже не подошла проверить, остались ли они там. Было уже всё равно. Потому что сейчас потеряла она куда больше. Потеряла не золото и не серебро — веру, тепло, человека.

Маришка сидела и плакала, закрыв лицо ладонями, не в силах остановиться.

В этот момент на крыльце послышались шаги. Тяжёлые, торопливые. Маришка вскинулась, в сердце что-то кольнуло. Дверь распахнулась, а на пороге — Михалыч. Мокрый с головы до ног, с её спортивной сумкой на плече.

— А ты… чего здесь? — растерянно выдохнул он, осмотрев комнату.

— За зонтиком вернулась, — тихо сказала Маришка. — И вот, горчички тебе принесла. Там у меня ещё хлебушек чёрный, забыла тебе… к борщу-то дать.

Она хоть и сдержано, но шумно выдохнула, унимая слёзы, а потом подняла на него глаза с мокрыми ресницами и спросила:

— А ты куда ходил?

— Да я это… я-а… — замялся Михалыч, подбирая слова. — Ну… ну прости. Не смог я, — и выдохнул, опустив взгляд.

— Дурак ты, — сказала Маришка, улыбнувшись сквозь слёзы, и прижала его к своей широкой, тёплой, доброй груди.

* * *

Мы сидели в ресторане «Олимп». Зал, куда нас провели, был отдельный — что называется, для особых гостей. Стены обиты бордовым бархатом, по углам искусственные пальмы, на столах тяжёлые белоснежные скатерти и канделябры с электрическими свечами. Все с шиком, но, как сказал Шульгин — прошлый век. А по мне — так будто в свое время вернулся. Даже приятно.

На столе стояло всего вдоволь: тарелка с нарезкой из балыка и копчёной колбасы, маринованные грибочки, солёные огурцы, селёдка с кольцами лука, картошка по-домашнему, жареные баклажаны с чесноком, салат «оливье». Рядом кувшин морса для запивки и две бутылки коньяка, часть напитка уже разлита по бокалам. В центре — огромное блюдо с шашлыками, с горелкой под ним, от мяса поднимался тёплый аромат дыма и специй.

Мы закусили, выпили, снова закусили. Круглов расплылся в добродушной улыбке, хвалил город и местных жителей:

— Вот у нас народ — душевный, понимающий, не то что в ваших мегаполисах. Все друг друга знают, за друга — в огонь и в воду, — вещал он, слегка покачиваясь от выпитого, всё наливая и наливая.

Я терпел, пока он закончит прелюдию. Наконец, поставил рюмку и сказал:

— Ну что, Дмитрич, давай уже к делу.

Круглов вытер губы салфеткой, крякнул, поправил ворот рубашки под свитером. Сегодня он был одет по-простому — джинсы, свитерок, без погон и галстуков. Только вот джинсы были фирменные, дорогие, и свитер явно не китайский.

— Не с того мы начали, мужики, — улыбался он. — Вижу, вы парни умные, опытные опера, несмотря на зеленый возраст. Вот если бы у меня в отделе такие были — ух! — он сжал кулак и махнул им в воздухе. — Мы бы тут порядок навели!

— Но мы не твои сотрудники, — пробурчал Шульгин с набитым ртом, откусывая кусок шашлыка прямо с шампура.

— О, какое мясо сочное, — сказал он, жуя. — Только вот не пойму, что за мясо. Вроде не говядина, не свинина, да и не баранина…

Круглов прищурился и хитро улыбнулся:

— Дичь. Специально для гостей припасено.

— А ты, я смотрю, Дмитрич, здесь частенько бываешь, — сказал я, оглядываясь по залу. — Официантки тебе улыбаются, по имени-отчеству зовут.

— Ну так, я же начальник милиции, — с достоинством ответил Круглов.

— Полиции, ты хотел сказать, — поправил его Шульгин.

— Ну да, ну да, — кивнул Круглов, усмехнувшись. — Слово-то какое, всё не привыкну к нему. Для меня так и осталось — милиция. Большую часть жизни я именно в милиции лямку тянул, — проговорил он с грустью, и в голосе прозвучало что-то своё, личное, будто с реформой МВД у него отняли не только название, но и часть прошлой жизни.

— Лев Сергеевич, кстати, вам привет передавал, — наконец, перешёл к делу Круглов.

— Мэр? — удивился я. — Мэр Быков?

— Он самый, — закивал подполковник. — Я ему рассказал про вас, про ваше участие в выявлении, так сказать, серии преступлений. Конечно, с одной стороны, это пятно на нашем городе. Ну, виданное ли дело — маньяк завёлся!

Он вздохнул, покачал головой и продолжил:

— Отродясь у нас маньяков не бывало. Хотя… нет, был-таки один. Только не убийца, а насильник. Мы его тогда быстро взяли на живца. Пустили девчушку по тёмному городу, а сами сопровождали. Как раз по тем пустырям, за гаражами, что две части города соединяли — вы их видели. Тропа там была, и он на неё выходил. Ну да ладно, — махнул рукой Круглов, — это к делу не относится.

— Не относится, — кивнул я, смотря выжидающе.

Ведь явно он к чему-то вёл, к чему-то, ради чего и придумана эта встреча.

— Вот, — сказал Круглов, доставая небольшой кожаный чемоданчик и ставя его на стол. — Товарищ Быков передавал вам небольшой презент.

— Что это? — нахмурился я.

— Ну, так сказать, вам на командировочные расходы, — хмыкнул подполковник. — Хе-хе… Можете, кстати, и в ресторане этом питаться за счёт заведения.

— Ресторан — тоже мэра? — спросил я.

Круглов неопределённо развёл руками, ничего конкретного не ответив.

Я открыл чемоданчик. Внутри — аккуратные пачки купюр, уложенные ровно, как в банке.

— Слышь, подполковник, — сказал я твердо, — ты что, нам взятку даёшь?

Круглов на секунду смутился, глаза забегали, но быстро взял себя в руки и, натянув на лицо радушное выражение, произнёс улыбчиво:

— Ну что ты, Максим. Свои же люди, коллеги. Какая взятка? Мы же сидим, отдыхаем, выпиваем, шашлык кушаем. Всё хорошо. Это не взятка — это благодарность. От мэра, от Льва Сергеевича. Я же говорю, я просто передаю. Его наилучшие пожелания и благодарность за то, что…

— Погоди, погоди, — прервал я. — Какая, к чёрту, благодарность? Мы ничего такого не сделали.

Круглов замолчал, отвёл глаза.

— Ну как же, вы же… — начал он, но замялся.

— Слушай, — сказал я, — давай без дураков, Дмитрич. Расклад такой. Мы с напарником, — я кивнул на Шульгина, — нарыли, что у вас тут крутятся мутные схемы с похоронным бизнесом. И в этих схемах завязан мэр города. И, судя по всему, ты ему помогаешь.

Круглов ничего не ответил, только напрягся, взгляд стал острым.

— Это, конечно, не наше дело, — продолжил я. — Было бы не наше, если бы мы были гражданскими. Но мы — сотрудники полиции и обязаны среагировать.

Я наклонился вперёд, глядя ему прямо в глаза.

— Так вот, Лев Сергеевич, выходит, решил нас задобрить. Чтобы мы, как говорится, не совали нос куда не надо. Так, Дмитрич? Почему молчишь? Скажи — так?

— Э-э… Максим, ну чего ты начинаешь? — отнекивался подполковник. — Ну, если человек захотел отблагодарить — это же его дело. Ну что ты, у него этих денег, как говна за баней…

— Странно, — перебил я. — Зарплата провинциального мэра не такая уж и большая. Не думаю, что там великие деньги из бюджета выделяются.

— Ну, крутится человек, — сказал Круглов. — У жены его бизнес, там всё это нормально. Сам понимаешь.

— Ненормально, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Нам деньги совать — ненормально. Вот что, Дмитрич, мы здесь, чтобы найти Чучалина. Но если мы что-то нароем другое, не обессудь… Дадим ход. Пошли, Коля.

Мы разом встали и вышли из-за стола. Шульгин не задержался ни на полсекунды.

* * *

Лишь только дверь закрылась за операми, глупая улыбка с лица подполковника Круглова исчезла, будто её выключили. Он сразу потемнел лицом, стал чёрнее тучи. Опустошил бокал коньяка не закусывая, достал из кармана телефон, набрал номер.

— Алло, Лёва, это я, — сказал он тихо.

— Ну как? — ответил на том конце Быков. — Как всё прошло?

— Хреново, Лёва, — прошипел Круглов. — Хреново прошло. Не взяли они посылку.

— А… не взяли, значит, презент мой, — повторил мэр после паузы.

— Не взяли, — подтвердил Круглов.

— Тогда переходи к плану «Б», — спокойно сказал Лев Сергеевич.

— Да, сейчас позвоню, — отрывисто произнёс Олег Дмитриевич. — Всё будет. Отбой.

Подполковник сбросил звонок, на секунду задумался, потом набрал следующий номер.

— Алло! Это я… Да, только что вышли из ресторана. Встречайте.