Глава 11 · Казна

Витте явился в Аничков дворец в начале декабря, когда петербургская зима уже вступила в свои права: Невский засыпало мелкой ледяной крупой, с залива тянуло сырым, пронизывающим ветром, а окна дворцовых залов покрывались изнутри тонким, почти незаметным узором, который камердинеры каждое утро протирали фланелью. Он вошёл в кабинет государя с большой кожаной папкой под мышкой, той самой, в которой носил наиболее важные бумаги, и по его лицу, обычно довольно непроницаемому, Кирилл сразу понял, что разговор предстоит серьёзный. Они виделись почти ежедневно, но эта встреча была назначена особо, с пометкой «бюджет», и Витте, судя по тому, как долго он готовился, придавал ей не меньшее значение, чем сам император.

— Сергей Юльевич, — сказал Кирилл, поднимаясь из-за стола и жестом приглашая министра садиться, — я просил вас подготовить для меня полную картину доходов государственной казны. Не сводку, не справку, не выборку, а именно картину. Всё, что поступает в бюджет. Откуда. Сколько. В каких пропорциях. Я хочу понять не только цифры, но и то, что за ними стоит. Вы готовы?

Витте положил папку на край стола, но открывать не стал. Вместо этого он откинулся в кресле и сложил руки на животе, привычный жест человека, который привык докладывать устно, а к бумагам прибегать лишь тогда, когда нужно подтвердить сказанное цифрами.

— Ваше Величество, я готов, но должен предупредить сразу: картина, которую я вам представлю, не блестяща. Я не хочу сказать, что Россия бедна. Россия одна из богатейших стран мира по своим природным ресурсам, по территории, по численности населения. Но богатства эти извлекаются и используются далеко не полностью, а государственные финансы до сих пор устроены так, как они были устроены при вашем деде. Мы живём на доходы, которые собираем системой, не менявшейся в основе своей с середины столетия. Это не значит, что система плоха. Это значит, что она не поспевает за временем. И если вы действительно намерены проводить те преобразования, которые мы обсуждали, а я теперь уже не сомневаюсь, что намерены, то мы должны ясно понимать, на какие средства мы будем их осуществлять.

Кирилл кивнул. Он и сам думал об этом уже несколько недель, просматривая разрозненные отчёты, и с каждым новым документом его беспокойство росло. Бюджет Российской империи был устроен, с точки зрения современного управленца, почти примитивно: основную его часть составляли прямые и косвенные налоги, собираемые с податного населения, плюс доходы от казённых предприятий и имуществ. Никакой сложной системы перераспределения, никакого инвестиционного планирования, никакого даже отдалённого подобия того, что в двадцатом веке назовут бюджетом развития. Казна пополнялась и тут же тратилась, в основном на армию, флот, государственный аппарат и обслуживание долгов. И в этой схеме не было заложено ресурса для великого рывка, который он задумал.

— Начинайте, Сергей Юльевич. Я слушаю.

Витте раскрыл наконец папку, но по-прежнему не зачитывал из неё, а лишь изредка заглядывал в свои заметки, как заглядывает лектор в конспект, чтобы не сбиться, а не чтобы вспомнить.

— Главный источник доходов казны, Ваше Величество это косвенные налоги. Они дают примерно половину всех поступлений. Акцизы на сахар, на табак, на керосин, на спички и, превыше всего, на спиртное. Питейный акциз это наш главный кормилец, как ни горько это звучит. Почти треть всех косвенных сборов это водка. Крестьянин, рабочий, мещанин, покупая чарку, пополняет государственную казну, и в этом смысле бюджет Российской империи держится в значительной степени на народном пьянстве. Я не моралист, Ваше Величество, я финансист, и я говорю это без осуждения, но с констатацией факта.

Он помолчал, давая императору осмыслить сказанное, и продолжил.

— Помимо питейного акциза, значительные суммы дают таможенные пошлины. Здесь у нас картина более отрадная, потому что протекционистская политика вашего покойного родителя, которую мы с ним вместе выстраивали, позволила заметно увеличить сборы. Ввозимые из-за границы товары облагаются пошлиной, и это даёт казне около ста пятидесяти миллионов рублей в год. Но здесь кроется и ловушка: чем больше мы повышаем пошлины на готовую продукцию, тем дороже она становится для внутреннего потребителя, и тем больше стимулов у иностранцев строить заводы внутри России, что, с одной стороны, хорошо для промышленности, а с другой уменьшает поступления от пошлин в будущем. Это сложный баланс, который нужно постоянно корректировать. Пока он работает в нашу пользу, но нужно понимать, что это не вечный источник.

Кирилл слушал, откинувшись в кресле и сцепив пальцы перед лицом. Он знал эту диалектику пошлин не из учебников, а из собственной практики: точно так же на его предприятиях приходилось балансировать между импортозамещением и таможенной защитой, и он понимал, что Витте видит эту проблему глубже большинства своих современников. Это обнадёживало.

— Прямые налоги, — продолжал Витте, загибая пальцы, — дают примерно четверть бюджета. Это подушная подать, которой мы до сих пор облагаем крестьян, поземельный налог, промысловый налог с торговых и промышленных заведений, сборы с недвижимости в городах. Подушная подать налог архаичный, несправедливый и, я бы сказал, экономически бессмысленный. Его ввёл ещё Пётр Алексеевич, и с тех пор мы его не отменяли, хотя все понимают, что он тормозит развитие и давит на самых бедных. Но отменить его сразу нельзя это выбьет из бюджета огромную дыру. Нужно думать, чем его заменить.

— И вы уже думаете, — сказал Кирилл не вопросительно, а утвердительно.

Витте кивнул:

— Думаю. Подоходный налог — вот что могло бы заменить подушную подать в конечном счёте. Но введение подоходного налога в России это задача на годы вперёд. У нас нет кадастра, нет системы учёта доходов, нет даже привычки декларировать свои заработки. Богатые люди: дворяне, купцы первой гильдии, промышленники, платят налоги лишь косвенно, через те же акцизы и пошлины. Их прямые доходы почти не затрагиваются казной. Это несправедливо, но менять это нужно осторожно, иначе мы настроим против себя тех самых людей, на чьи капиталы вы рассчитываете, проводя индустриализацию.

Он перевернул страницу в папке и заговорил о следующей статье, о казённых доходах. Железные дороги, принадлежавшие государству, приносили около ста миллионов в год, но значительная часть этих денег тут же уходила на их же содержание. Почтовая и телеграфная службы были стабильно убыточны, хотя их стратегическое значение никто не оспаривал. Казённые заводы: оружейные, пороховые, судостроительные давали продукцию, но не доход, потому что работали по себестоимости или даже ниже, выполняя государственные заказы. Лесные угодья, принадлежавшие казне, сдавались в аренду за смехотворные деньги. Недра вообще почти не приносили дохода, потому что горная подать была установлена в таких размерах, которые делали её скорее символической. И, наконец, последним по порядку, но не по значимости, был доход от винной монополии, которая только начинала вводиться в отдельных губерниях и которую Витте считал одним из главных резервов для пополнения казны в будущем.

Кирилл слушал его уже второй час и, чем дольше слушал, тем яснее становилась картина. Это была не просто финансовая система. Это был слепок с самой России, страны, которая жила по инерции, питаясь от доходов, добытых самым простым и самым разрушительным способом: выжимая из крестьян последние гроши через водку и подушную подать. Доходы казны составляли около полутора миллиардов рублей в год, сумма по тем временам огромная, но недостаточная для тех задач, которые он перед собой ставил. Индустриализация требовала миллиардных вложений. Перевооружение армии сотен миллионов. Строительство железных дорог, портов, академий, школ ещё столько же. И всё это одновременно, а не по очереди.

Он поднялся, давая знак Витте, что доклад окончен, и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. За окнами, в серой декабрьской мгле, за снежной пеленой, угадывались контуры города, который когда-то был столицей империи, а теперь становился штабом великой перестройки.

— Сергей Юльевич, — произнёс он наконец, — вы нарисовали мне ясную картину. Я благодарен вам. Теперь слушайте, что я думаю по этому поводу. Первое. Питейный акциз мы не отменим, но структуру его изменим. Я хочу ускорить введение государственной винной монополии. Продажа спиртного должна стать исключительно казённым делом. Это даст нам, по вашим же прикидкам, дополнительно до двухсот миллионов в год. Но одновременно с этим мы начнём ужесточать контроль за качеством и постепенно снижать градус народного пьянства, не проповедями, а экономическими мерами: повышением цены на крепкое спиртное и понижением на слабое, расширением сети чайных и столовых, борьбой с подпольным производством. Я не хочу, чтобы моя казна держалась только на водке. Это позор для государства, и мы должны из этого позора постепенно выходить.

Витте, записывавший за государем в свою неизменную книжечку, поднял бровь, но ничего не сказал. Он и сам понимал, что питейный доход это палка о двух концах, и то, что император осознаёт проблему, было хорошим знаком.

— Второе, — продолжил Кирилл. — Подушная подать должна быть отменена. Не завтра, но в течение ближайших пяти лет. Взамен её мы введём подоходный налог, начав с богатых сословий и постепенно распространяя его на всех, кто получает доход выше определённого уровня. Я понимаю, что это встретит сопротивление. Наплевать. Те, кто имеет доходы, должны делиться с государством, которое эти доходы защищает. Это не социализм, Сергей Юльевич, это просто здравый смысл. Кроме того, нужно пересмотреть промысловый налог. Он должен стать прогрессивным: мелкие лавочники и кустари пусть платят меньше, крупные фабриканты больше. Не разорительно, но ощутимо.

— Третье — таможня. Здесь вы лучше меня знаете, что делать. Но общее направление таково: сохранять протекционизм для развивающихся отраслей, но не душить им те сектора, которые уже встали на ноги. Если наш завод производит рельсы не хуже немецких и по сравнимой цене, зачем нам ограждать его от конкуренции? Пусть конкурирует. Это заставит его снижать издержки и повышать качество. А вот там, где мы ещё слабы, точное машиностроение, оптика, химия, там пошлины должны быть высокими. И одновременно с этим мы должны стимулировать иностранцев строить заводы у нас, а не ввозить готовую продукцию. Вы упомянули это как ловушку, я вижу в этом, напротив, возможность. Пусть приходят со своими капиталами и технологиями. Земли у нас много. Рабочих рук тоже. Условия создадим лишь бы строили.

— Четвёртое — казённые земли и недра. Это отдельная тема, Сергей Юльевич. Мы сидим на золоте, на угле, на нефти, на лесе и не получаем с этого почти ничего. Горная подать это смехотворно. Я хочу, чтобы вы подготовили новое горное уложение, которое даст казне справедливую долю от добычи всех полезных ископаемых. И одновременно упростит процедуру получения концессий на разведку. Пусть люди ищут руду, уголь, нефть. Если найдут, то казна получит свой процент, а нашедший своё вознаграждение. Это развяжет геологическую разведку, которая сейчас почти спит.

Он остановился и повернулся к Витте. Тот уже не записывал, он просто смотрел на императора, и в его взгляде читалось то самое выражение, которое Кирилл замечал у него всякий раз, когда разговор заходил дальше обычных министерских дел. Это было смесь уважения, удивления и чего-то похожего на азарт, азарт игрока, который сел за стол с достойным противником.

— И наконец, пятое. — Кирилл подошёл к окну и сказал, не оборачиваясь: — Мы должны начать копить. Не так, как копили при покойном отце — ссыпая золото в подвалы и не пуская его в оборот. Мы должны создать резервный фонд, неприкосновенный запас, который позволит нам пережить войну или кризис без катастрофы. Золотой рубль, который вы вводите, — это хорошо. Но кроме золотого рубля нам нужно золото в казне. Не бумаги. Не обязательства. Реальное золото. И пусть каждый министр знает: как только в бюджете образуется дефицит, мы не будем печатать бумажки и занимать у иностранцев, пока не исчерпаем внутренние резервы. Государство живёт по средствам. Это мой принцип. И я хочу, чтобы он стал принципом всех, кто служит короне.

Он отложил ведомость и прошёлся по кабинету. Слова Витте всё ещё звучали в ушах: питейный акциз, подушная подать, таможенные пошлины, они испытанные, надёжные, но до отчаяния архаичные источники. Он понимал то, чего министр финансов, при всём своём блеске, кажется, до конца не осознавал: золотой рубль, который они вводили, был палкой о двух концах. С одной стороны, он давал доверие европейских банкиров и стабильность внешней торговли. С другой намертво привязывал каждый потраченный рубль к золотому запасу, который невозможно было увеличить мгновенно. Чтобы построить завод, нужно было либо добыть золото из земли, либо взять его в долг у французов, либо третий путь, пока ещё смутный: заставить внутренний рынок поверить в бумагу, обеспеченную не металлом, а землёй, лесом, будущей прибылью. Но для этого нужно было сначала эту прибыль создать. Замкнутый круг. Он знал, что однажды, лет через десять, может, пятнадцать этот круг придётся разорвать. Не отказываясь от золота совсем, но построив рядом с ним суверенную кредитную систему, работающую на внутренние ресурсы. Но до того дня предстояло балансировать. Осторожно, как канатоходец над пропастью. И первый шаг сделать так, чтобы французские деньги не стали французским диктатом.

Он замолчал. В кабинете стало тихо, только в камине потрескивали дрова, да где-то далеко, на кухне, перекликались дворцовые слуги. Витте закрыл свою книжечку и спрятал её в карман сюртука. Потом поднялся, грузный, но всё такой же полный энергии и сказал спокойно, без подобострастия:

— Ваше Величество, за те годы, что я служу короне, я видел разных монархов. Я видел вашего деда, великого реформатора, который боялся собственных реформ. Я видел вашего отца, который был честен и твёрд, но не любил перемен. Вы не похожи ни на того, ни на другого. Вы смотрите на государство как на большое хозяйство, а на казну как на бюджет этого хозяйства. Я не знаю, откуда у вас этот взгляд, но он мне понятен. Я сделаю всё, что вы перечислили. Но разрешите мне сказать вам прямо: если вы хотите провести все эти реформы одновременно, вам понадобится не один Витте, и не два, и не три. Вам понадобятся десятки людей, которые мыслят так же и которые не будут бояться. Таких людей у нас пока мало. Я найду их. Но на это нужно время.

Кирилл обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Время у нас есть, Сергей Юльевич. У нас есть годы. Но эти годы пролетят быстрее, чем нам кажется. Поэтому начинайте сейчас. Сегодня. С этой минуты. Пусть ваши люди работают над винным уставом, над горным уложением, над промысловым налогом. Я подпишу всё, что будет готово. А насчёт людей, то ищите. Я тоже буду искать. И если найдёте толкового человека, который не боится работы и не берёт взяток, ведите его ко мне. Я сам с ним поговорю. Мы построим новую Россию, Сергей Юльевич. И бюджет у неё будет такой, что наши потомки не поверят, что мы начинали с полутора миллиардов и питейного акциза.

Витте поклонился, на сей раз не формально, а так, как кланяются равному равные, и вышел. А Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя на заснеженный Петербург, и думал о том, что в этом городе, выстроенном на костях и немецких чертежах, ему предстоит сделать то, чего не делал ещё никто: превратить Россию из страны-должника в страну-кредитора, из аграрной провинции Европы в промышленного гиганта. И что первый шаг к этому это знание. Знание того, сколько у тебя денег, откуда они берутся и куда уходят. Теперь он это знал. И теперь можно было двигаться дальше.