Глава 12 · Лес

Идея созрела у него не в кабинете, не за картами и не за чтением министерских сводок, а во время одного из тех недолгих выездов за город, которые он позволял себе всё реже и которые с каждым разом всё больше напоминали ему о том, что он, в сущности, почти не знает страны, доставшейся ему под власть, знает её только умозрительно, статистически, но не чувственно, не той частью души, которая просыпается, когда видишь не цифру лесных запасов в миллионах десятин, а сам лес, живой, огромный, шумящий под ветром, уходящий за горизонт сплошной зелёной стеной. В тот день поезд, следовавший из Петербурга в Гатчину, по технической причине замедлил ход на перегоне, и Кирилл, выглянув в окно, увидел бесконечные штабеля брёвен, тянувшиеся вдоль насыпи. Штабеля, сложенные, судя по их виду, ещё прошлой весной, а теперь почерневшие от дождей, покрытые мхом и, вероятно, обречённые на медленное гниение. Он тогда долго смотрел на эти залежи, потом перевёл взгляд на карту, лежавшую перед ним на столике, и в голове его, словно щёлкнув, сомкнулись несколько разрозненных мыслей в одну.

Россия обладала колоссальными лесными богатствами, такими, каких не было ни у одной другой европейской державы, вместе взятой. Леса покрывали огромные пространства от Финляндии до Урала и от Архангельска до Волыни. Но использовались эти богатства преступно, почти варварски. Лес рубили без плана, без лесовосстановления, гнали за границу кругляком, тем самым сырым, необработанным кругляком, который в Англии и Германии превращали в мебель, в доски, в фанеру, в оконные рамы и продавали с наценкой в десятки раз, а Россия получала лишь крохи, достаточные для того, чтобы лесопромышленники могли купить себе очередной особняк в Петербурге, но совершенно недостаточные для того, чтобы наполнить государственную казну и дать заработок сотням тысяч людей. Это была та же история, что и с зерном, что и с рудой: страна торговала сырьём, а добавленная стоимость оседала за границей. И это было не просто экономической проблемой. Это было стратегической уязвимостью, от которой нужно было избавляться как можно скорее.

По возвращении в Петербург он вызвал к себе сразу трёх человек: Витте — чтобы обсудить финансовую и налоговую сторону дела, министра земледелия и государственных имуществ Ермолова — чтобы понять, что происходит с лесным хозяйством империи, и начальника департамента торговли и мануфактур Ковалевского — чтобы прикинуть, какой спрос на готовую лесную продукцию существует на европейских рынках и кто является главными конкурентами. Разговор получился долгим, временами острым, и к его концу Кирилл уже твёрдо знал, что делать.

Российский лесной экспорт на девять десятых состоял из сырого кругляка и пиловочника. Древесину не сушили как следует, не сортировали, не обрабатывали, просто пилили на брёвна и везли за границу. При этом в Европе, особенно в Англии, Германии и Нидерландах, спрос на готовую продукцию из дерева был огромен и продолжал расти: строился флот, расширялись города, требовалась мебель, оконные и дверные блоки, паркет, отделочные материалы, деревянные части для вагонов и пароходов, телеграфные столбы, шпалы, бочки, ящики. И всё это Россия могла бы производить сама, если бы вложилась в переработку. Но для этого требовалось нечто, чего у империи пока не было: крупная, современная, механизированная фабрика, способная перерабатывать лес в промышленных масштабах и выпускать продукцию стабильного, европейского качества.

Государство не могло построить такую фабрику в одиночку, вернее, могло, но это означало бы отвлечь огромные средства от других неотложных проектов, таких как Транссиб или перевооружение армии. Кроме того, Кирилл прекрасно понимал, что казённые заводы почти всегда менее эффективны, чем частные, по причинам, которые не зависят от формы собственности, а коренятся в самой природе бюрократического управления. Значит, нужно было привлечь частный капитал. Но не в той форме, в какой это делалось до сих пор, когда один промышленник строил одну лесопилку и конкурировал с соседом за рынок сбыта, а в форме крупного, акционерного, чуть ли не общенационального предприятия, которое объединило бы усилия и капиталы сразу нескольких крупных игроков, дало бы им гарантированную прибыль и одновременно послужило бы локомотивом для всей лесной отрасли.

И вот, в середине декабря, когда петербургская зима окончательно вступила в свои права и Невский укутался в снежные сугробы, Кирилл собрал в Аничковом дворце то, что сам про себя называл «совещанием толстосумов». Приглашения были разосланы через министерство финансов: император просит господ промышленников пожаловать для обсуждения государственно-важного дела, касающегося лесоторговли. Отказаться от такого приглашения не мог никто, ни из почтения к трону, ни из делового любопытства, ни из опасения, что неявившийся упустит что-то важное и потом кусает локти.

В назначенный час в малую приёмную Аничкова дворца вошли одиннадцать человек. Это был цвет российского промышленного капитала: Савва Морозов, сухощавый, нервный, с лихорадочным блеском в глазах, за которым угадывались и острый ум, и опасная склонность к радикальным идеям; Людвиг Кноп, остзейский немец, прижимистый и основательный, создавший целую империю по торговле лесом и оборудованием для текстильных фабрик; братья Нобели, уже развернувшие нефтяной бизнес в Баку, но имевшие значительные интересы и в лесном деле; представители семейства Поляковых — железнодорожные подрядчики, привыкшие к огромным масштабам и огромным рискам; несколько крупных вологодских и архангельских лесопромышленников, чьих имён Кирилл до этого дня не знал, но кого Витте аттестовал как «серьёзных и надёжных». Все они расселись за длинным столом, переглядываясь с тем насторожённым ожиданием, которое бывает у людей, приглашённых на деловую встречу, чья цель им ещё не объявлена.

Кирилл вошёл без свиты, в простом сюртуке, с папкой бумаг в руках, и поздоровался коротко. Он не стал тратить время на церемонии. Подойдя к столу, он развернул карту северной России и начал говорить, с того самого, с чего начинал всегда, когда хотел, чтобы его поняли правильно.

— Господа, я собрал вас здесь потому, что Россия это крупнейший лесной собственник в мире, а торгует она своим лесом, как бродячий старьёвщик тряпьём: отдаёт сырьё за копейки, чтобы на эти копейки покупать то, что сделано из нашего же леса за границей. Положение это, с точки зрения государственного хозяйства, нелепое и унизительное. Я намерен его изменить. Не указами и не запретами, а созданием такого предприятия, которое сделает переработку леса выгодной, а вывоз кругляка просто глупым. И я предлагаю вам, лучшим промышленникам империи, стать соучредителями этого предприятия.

Он коротко изложил им суть замысла: построить на русском Севере, в районе Архангельска, большую лесоперерабатывающую фабрику. Не лесопилку, не кустарную мануфактуру, а именно фабрику: с паровыми сушильными камерами, с механизированными станочными линиями, с собственной электростанцией, с подъездными путями и причальными стенками для погрузки готовой продукции прямо на морские суда. Фабрика должна выпускать не только доску и брус, но и фанеру, паркетную клёпку, оконные и дверные блоки, мебельный щит, ящичную тару, телеграфные столбы, шпалы, всё то, что сейчас закупается Европой у Скандинавии и отчасти у Австро-Венгрии. Рынок сбыта: Франция, Англия, Нидерланды, Германия, Дания, возможно, даже Средиземноморье. Объём инвестиций он оценивал примерно в пятнадцать-двадцать миллионов рублей на первом этапе, сумма по тем временам огромная, но не фантастическая, вполне сопоставимая с тем, что те же люди вкладывали в железные дороги или нефтяные промыслы.

Реакция в зале была именно той, какой он ожидал. Промышленники молчали, но молчание это было разным. Савва Морозов нервно постукивал пальцами по столу, и в глазах его уже загорался тот самый огонёк, который Кирилл замечал у людей, склонных бросаться в большие проекты. Кноп слушал с каменным лицом, но карандаш в его руке уже начал выводить на полях блокнота какие-то цифры: предварительные расчёты, которые он, потомственный торговец лесом, производил в уме быстрее любого министерского счетовода. Нобели перешёптывались, явно прикидывая, можно ли совместить лесное дело с их нефтяными интересами. Вологодские и архангельские купцы сидели нахохлившись: они понимали, что если такое предприятие будет построено, то им придётся либо вливаться в него, либо уходить с рынка, и перспектива эта их одновременно и пугала, и манила.

Первым заговорил, как ни странно, не Морозов и не Кноп, а один из архангельских купцов первой гильдии: плотный, бородатый, с натруженными руками, какие бывают не у конторских сидельцев, а у людей, которые сами когда-то стояли на лесоповале.

— Ваше Величество, дозвольте слово простое сказать. Мы тут все люди деловые, казённые бумаги читать обучены. Вы предлагаете дело великое, спору нет. Но у меня вопрос: а куда мы будем сбывать всё это? Немцы, голландцы, англичане, они ведь тоже не дураки. У них свои лесопилки, свои фабрики. Чем мы их покупателя возьмём? Ценой? Качеством? Или, прости господи, скидками?

Кирилл выслушал его с тем спокойным вниманием, с каким привык выслушивать вопросы на производственных планёрках. Вопрос был резонный, деловой, и он заслуживал такого же делового ответа.

— Ценой и качеством одновременно, — ответил он. — У нас есть три преимущества, которых нет у скандинавов и у немцев. Первое, это дешёвый лес. Сырьё у нас стоит в три-четыре раза дешевле, чем в Швеции, и в пять раз дешевле, чем в Пруссии, потому что лес у нас казённый и концессию мы дадим участникам предприятия на льготных условиях. Второе, это дёшевая рабочая сила. Рабочие на нашем Севере получают меньше, чем в Европе, и если мы дадим им нормальные условия, они будут работать не хуже, а лучше. Третье, это дешёвая энергия. В Архангельске можно поставить электростанцию на торфе или на отходах производства, и киловатт обойдётся в копейки. Если мы построим современную фабрику, где всё механизировано, а я настаиваю на том, чтобы это была самая современная фабрика в Европе, то себестоимость нашей продукции будет на двадцать-тридцать процентов ниже, чем у любого конкурента. При том же качестве, конечно. А качество мы обеспечим технологиями и контролем.

Он обвёл взглядом собравшихся и увидел, что цифры доходят до них. Промышленники были люди сметливые, считать умели. Двадцать процентов снижения себестоимости при равном качестве означали, что можно либо завоевать рынок, либо иметь сверхприбыль, либо и то и другое одновременно.

— Теперь о том, как мы это сделаем, — продолжил он. — Я не предлагаю вам строить за свой счёт и на свой страх и риск. Государство возьмёт на себя подведение железной дороги к месту будущей фабрики, постройку причальных стенок и дноуглубительные работы в порту. Это примерно треть от общей сметы. Остальное — ваше. Вы создаёте акционерное общество, вносите капиталы, избираете правление. Государство получит в этом предприятии долю, не контрольную, чтобы не давить на вас, но достаточную, чтобы казна получала свою часть прибыли. Витте уже подготовил проект указа, освобождающий такое предприятие от ряда налогов на первые пять лет. И, наконец, мы обеспечим заказами. Все казённые поставки деревянных изделий: для армии, для флота, для почты, для телеграфа, для железных дорог, для строительства — будут идти через эту фабрику. Вы получаете гарантированный рынок сбыта внутри страны, а на внешнем зарабатываете сами. Схема, мне кажется, выгодная.

Савва Морозов, который до этого момента слушал молча, вдруг подался вперёд и, перебивая протокол, заговорил быстро, страстно, почти нервно, но с той цепкостью ума, которая делала его одним из лучших промышленников эпохи.

— Ваше Величество, я скажу вам прямо: я в деле. Я готов внести два миллиона рублей личного капитала прямо сейчас, не дожидаясь подписей остальных. Но у меня есть условие. Фабрика должна быть не просто большая, это должен быть образец. Если уж мы строим, то строим лучшее, что есть в Европе. Вы сказали про качество, я хочу, чтобы на каждой доске, на каждой паркетине стояло клеймо, которое будет значить, что это русское изделие и оно не хуже, а лучше любого импортного. Мы должны создать марку. И пусть через десять лет в Европе знают, что русский паркет это не дешёвка с востока, а высокий класс. Я готов вложить в это деньги и душу.

Кирилл, глядя на Морозова, мысленно поставил себе галочку. Он знал, что Морозов человек увлекающийся, но увлекающийся в правильную сторону. Его участие в проекте означало не только деньги, но и ту энергию, без которой любое предприятие, даже самое перспективное, рискует угаснуть в бюрократической рутине. Если Морозов возьмётся за дело с той же страстью, с какой строил свои текстильные фабрики, то через несколько лет архангельская лесная фабрика действительно может стать образцом.

Вслед за Морозовым подал голос и Людвиг Кноп, осторожный, медлительный, но именно потому веский.

— Я, Ваше Величество, всю жизнь торговал лесом. Я знаю этот рынок. Знаю, как покупают немцы: они хотят стабильных поставок. Скандинавы могут дать стабильность, у них всё налажено. Мы, если построим фабрику, должны будем дать стабильность такую же или лучше, иначе нас просто не воспримут всерьёз. Я готов вступить в дело и внести миллион. Но я хочу, чтобы управлял фабрикой не чиновник, а инженер. И не русский только, а тот, кто уже строил такие заводы в Европе. Надо выписать немца или шведа и дать ему все полномочия. Иначе мы будем вариться в собственном соку.

Кирилл кивнул. Он и сам думал о том же: на первых порах, пока не воспитают своих специалистов, придётся приглашать иностранных инженеров. Так делали в своё время и немцы, и японцы. Ничего зазорного в этом не было.

Прения продолжались ещё около двух часов. Купцы спорили, задавали вопросы, сомневались в мелочах, но чем дальше, тем яснее становилось, что сомнения эти касаются уже не самого дела, а деталей: как делить акции, как учреждать правление, где брать рабочих и как доставлять продукцию зимой, когда Белое море замерзает. Это были правильные, здоровые споры, которые свидетельствовали о том, что проект принят и что собравшиеся мысленно уже начали в него вкладываться. И когда, наконец, Кирилл закрыл совещание, он знал, что дело сделано.

Витте, который всё это время сидел в углу и почти не вмешивался в разговор, после ухода промышленников подошёл к императору и сказал вполголоса:

— Ваше Величество, разрешите заметить, что если бы вы сами были промышленником, у вас бы уже сейчас было состояние, сравнимое с иным бюджетом средней европейской державы. Вы продали им идею так, как не всякий коммивояжёр сумеет.

Кирилл усмехнулся и ответил, не оборачиваясь:

— Я не продаю идеи, Сергей Юльевич. Я их реализую. Это разница.

Он подошёл к окну и, глядя на зимний Петербург, добавил уже тише, словно размышляя вслух:

— Но вы правы в одном: эта фабрика — только начало. Когда она заработает, когда пойдёт прибыль, когда эти же люди увидят, что государство не обманывает и не отнимает, а даёт честно заработать, — тогда я предложу им ещё кое-что. Что-то, что изменит всё. Но об этом пока рано.

Он не стал уточнять, что имел в виду. Даже Витте, который за последние недели стал, пожалуй, самым близким к нему человеком в правительстве, не знал пока, что в голове императора уже складываются контуры ещё одного проекта, не связанного ни с лесом, ни с пошлинами, ни с железными дорогами. Проекта, который в двадцатом веке будет стоить миллиардов и ради которого Кирилл уже сейчас, в декабре 1894 года, начал исподволь собирать информацию о лабораториях, работающих с радиоактивными веществами, и об учёных, имена которых пока ещё никому ни о чём не говорили.

Но до этого было ещё далеко. А сейчас главное было начать. Лесная фабрика даст работу тысячам людей, наполнит казну, создаст прецедент успешного государственно-частного партнёрства. И, что не менее важно, покажет всем и в Европе, и в самой России, что новый император не просто говорит о переменах, но и делает их. Что он строит. Что он умеет считать деньги и не боится больших проектов. Это был сигнал. И сигнал этот должен был услышать каждый.

В дверь кабинета постучали, вошёл Стрепетов с очередной депешей от Макарова, только что прибывшей по проходящей через всю империю телеграфной линии. Кирилл развернул бланк и пробежал глазами по строчкам. Адмирал докладывал, что начал проверку тихоокеанских баз и что первые выводы будут готовы к концу января. В сухом, лаконичном тексте угадывалось то же, что и в докладах Витте, что и в разговорах с промышленниками, нечто среднее между тревогой и азартом. Азарт был хорошим знаком. Он означал, что люди, на которых Кирилл делал ставку, начали понимать: они участвуют не в рутинной инспекции, а в чём-то большем. В постройке нового корабля, который, возможно, доплывёт до таких берегов, о каких они и не мечтали.

Он отложил депешу и взял чистый лист. Вверху размашисто вывел: «О лесном деле». Затем пункт за пунктом: дорога, причалы, концессия, налоговые льготы, акционерное общество, приглашение иностранных инженеров, стандартизация, марка, экспортные контракты. Он писал быстро, уже не замечая, как перо скользит по бумаге, рука, ещё недавно неловкая в обращении с письменным прибором, теперь работала автоматически, как и всё в этом теле, которое наконец стало подчиняться ему полностью. За окнами темнело. Где-то далеко, за Невой, сгущалась декабрьская ночь, а он всё сидел и писал, потому что знал: каждая минута, потраченная сейчас на планирование, сбережёт потом годы. И в этой работе, в этом непрерывном, поглощающем его целиком движении мыслей, цифр, схем и распоряжений он чувствовал себя не просто императором. Он чувствовал себя тем, кем всегда и был: управляющим. Самым главным управляющим самого большого предприятия в мире.