Глава 19 · Товар

Вопрос денег, который Кирилл до поры отодвигал на второй план, занятый то армией, то академией, то станками, вновь встал перед ним во весь рост в начале августа 1895 года. Поводом послужила записка Витте, в которой министр финансов, со свойственной ему прямотой, извещал государя, что совокупные расходы на утверждённые проекты начинают обгонять доходы казны с той же неумолимостью, с какой паровоз, пущенный под уклон, обгоняет идущего пешком. Витте не бил тревогу, он был слишком опытен, чтобы паниковать из-за временного дефицита, но он ясно давал понять, что если не найти новых источников пополнения, то к концу десятилетия придётся выбирать: либо замедлять реформы, либо влезать в долги к французам и англичанам на условиях, которые они продиктуют. Ни того, ни другого Кирилл не хотел. Замедлять реформы означало терять темп, а темп был его главным союзником во всей этой грандиозной перестройке. Занимать же у иностранцев означало отдавать им рычаги влияния на русскую политику, а он слишком хорошо помнил из истории, чем закончилась зависимость от французских займов для царского правительства в другой реальности.

Он вызвал Витте для обстоятельного разговора, но не одного, а вместе с директором департамента торговли и мануфактур Ковалевским, тем самым сухим, педантичным человеком, который присутствовал ещё на совещании по лесной фабрике и чья способность помнить сотни цифр и названий производила впечатление даже на самого императора. Кирилл рассудил, что разговор о деньгах должен быть разговором не только о том, как их тратить и собирать, но и о том, как их зарабатывать. А зарабатывать государство может двумя способами: налогами, о которых они уже говорили, и торговлей, той самой внешней торговлей, которая пока что держалась на вывозе зерна и сырья, но могла, по его глубокому убеждению, стать чем-то гораздо большим.

Когда Витте и Ковалевский вошли в кабинет, Кирилл уже стоял у карты мира, которую накануне велел повесить на свободную стену. Карта была новенькая, отпечатанная в Лондоне, но уже утыканная флажками: красными отмечались страны, куда Россия продавала свои товары, синими те, откуда ввозила. Красных флажков было много, но все они группировались в основном вокруг Европы. Синих и того больше, и они покрывали почти всю карту, от американского континента до японских островов. Витте, едва взглянув на эту немую демонстрацию, улыбнулся уголком рта: он понял, что государь подготовился и что разговор будет долгим.

— Сергей Юльевич, Владимир Иванович, — произнёс Кирилл, когда оба расселись, — я хочу, чтобы мы сегодня поговорили не о том, как потратить деньги, а о том, откуда их взять. Причём взять не у собственного мужика, который и так платит подушную подать, и не у французских рантье, которые ссужают нам под проценты. Я хочу, чтобы Россия научилась зарабатывать на внешнем рынке. Мы сидим на богатствах, которые не видит ни одна другая страна, а торгуем так, словно мы захолустная провинция, вывозящая сырьё и ввозящая всё готовое. Я хочу это изменить. Поэтому спрошу вас прямо: что мы можем продавать миру такого, чего у нас в избытке, и как нам превратить это в золото?

Ковалевский, который пришёл с папкой, набитой статистическими таблицами, раскрыл её и начал с того, что было очевидным:

— Зерно, Ваше Величество. Это главный наш товар, и он останется таковым ещё долгое время. Россия кормит Европу: Германию, Англию, Нидерланды, Италию. В прошлом году мы вывезли почти на четыреста миллионов рублей хлеба, и это только официальный учёт. Но цена на зерно колеблется, конкуренция с Америкой и Аргентиной растёт, и если мы не начнём улучшать качество и снижать себестоимость, нас могут потеснить с рынка. Я бы предложил построить сеть элеваторов в портах и на узловых станциях, чтобы зерно не гнило под открытым небом и не теряло в весе при перевалке.

— Это разумно, — согласился Кирилл. — Но зерно это то, что у нас и так покупают. Я хочу понять, что мы можем продавать сверх того. Что мы можем предложить Европе и Азии такого, чего нет у других или что у нас получается лучше и дёшевле?

Витте, который до этого молча слушал, вмешался в разговор с той самой уверенностью, с какой говорил всегда, когда речь заходила о конкретных отраслях:

— Лес, Ваше Величество. Вы сами положили начало большой лесной фабрике, и это правильный шаг. Но кроме фабрики, которая будет выпускать готовую продукцию, у нас есть ещё гигантские запасы строевого леса, смолы, дёгтя, поташа. Всё это нужно в Европе для строительства флота, для пропитки канатов, для химической промышленности. Мы можем удвоить лесные доходы казны, если наведём порядок в лесном хозяйстве. Сейчас у нас леса казённые, но контроль за вырубкой слаб, а концессии часто раздаются за взятки. Нужно создать лесную инспекцию и поднять арендную плату до справедливого уровня.

— Я это помню, — кивнул Кирилл. — И лесная инспекция уже готовится. Но давайте двигаться дальше. Что ещё?

Ковалевский перевернул страницу.

— Нефть. Бакинские промыслы дают сейчас больше половины мировой добычи. Это колоссальное преимущество, но мы его почти не используем для внешней торговли. Основная часть бакинской нефти сжигается внутри страны, а за границу идёт в основном сырая нефть и мазут. Если мы построим нефтеперегонные заводы, способные выпускать керосин высокого качества, мы сможем потеснить американский «Стандард Ойл» не только в Европе, но и в Азии. Китай, Индия, Персия это огромные рынки для керосина, а мы к ним ближе, чем американцы.

Кирилл мысленно поставил галочку. Нефть была одним из тех ресурсов, которые в двадцатом веке станут важнее золота, и он знал, что контроль над нефтяными потоками это не только деньги, но и политика. Он уже поручил Нобелям расширять переработку, но теперь понял, что этого мало. Нужна государственная стратегия нефтяного экспорта, и поручить её следует тому, кто понимает и рынок, и политику одновременно.

— Продолжайте, — сказал он.

— Лён и пенька, — заговорил Ковалевский, входя во вкус. — Русский лён считается лучшим в мире. Из него делают парусину, канаты, верёвки, ткани. Весь британский флот ходит под парусами из русского льна, а канаты для него вьют из русской пеньки. Но мы продаём в основном сырец, а обработка происходит за границей. Если мы поставим льнообрабатывающие фабрики здесь и будем продавать готовую пряжу и полотно, доход вырастет втрое. То же касается кож. Россия это страна скота, у нас миллионы шкур, но почти все они уходят за границу сырыми. Кожевенные заводы это то, что мы можем построить в ближайшие годы, и они окупятся очень быстро.

Кирилл слушал перечисление привычных статей экспорта: зерно, лес, лён, пенька, кожи, — и в его голове складывалась не столько картина нынешнего положения дел, сколько его мрачное отражение в зеркале будущего. Он слишком хорошо помнил, чем заканчивается зависимость великой державы от сырьевого экспорта. Там, в оставленной им реальности, целые страны, обладавшие несметными природными богатствами, оставались бедными, потому что продавали нефть, а не бензин, круглый лес, а не мебель, зерно, а не муку. Вся добавленная стоимость, все рабочие места, все технологии оседали в других руках, в руках тех, кто покупал сырьё по дешёвке и продавал готовый продукт с наценкой в сотни процентов. Россия стояла на пороге этой же пропасти, сама того не осознавая. Пока казна радовалась каждому лишнему пуду проданного за границу зерна, где-то в Гамбурге или Манчестере из русской пшеницы пекли хлеб, который продавали втридорога. Из русского льна ткали полотно, которое возвращалось в Россию в виде дорогих простыней. Из русской нефти гнали керосин, который освещал улицы Берлина и Лондона, а русские деревни всё ещё сидели при лучине. Этот порочный круг нужно было разорвать. Не завтра, а сегодня. Именно поэтому он вызвал не только Витте, но и Ковалевского: ему нужен был не просто финансист, а человек, понимающий рынки. Пора было переходить от учёта того, что империя может продать, к планированию того, что она должна производить. Перестать быть кладовой Европы и стать её фабрикой.

Кирилл одобрительно кивнул и подошёл к карте. Его палец упёрся в Урал, затем скользнул в Сибирь.

— А что с металлами? Мы говорили о станках, о пушках, о рельсах. Но что мы можем продать из того, что у нас уже есть?

Ковалевский, сверившись с таблицами, ответил с той же точностью:

— Железо, чугун, медь, золото, платина. Урал даёт металл уже два столетия, но мы продаём его внутри империи, а за границу уходит сущий пустяк. Англичане охотно купят наше железо, если оно будет доставлено к портам по приемлемой цене. Но здесь мы упираемся в транспорт. Пока Урал не связан с Мурманом и с Петербургом дешёвыми путями, металл вывозить невыгодно. Вы строите Транссиб это прекрасно, но для экспорта металла нужны ещё и меридиональные дороги, идущие от Урала к северным портам. Без них мы заперты.

— Значит, будем строить дороги, — сказал Кирилл, словно это было чем-то само собой разумеющимся. — Но у меня есть к вам ещё один вопрос. Мы говорили о том, что Россия может продавать. А теперь я хочу спросить: кому? Кто наши главные покупатели сейчас, и кто может стать ими в будущем?

Теперь слово взял Витте. Он встал из-за стола, подошёл к карте и обвёл рукой Европу.

— Покупатель номер один это Германия. Она берёт у нас хлеб, лес, лён, кожи, руду. Но отношения с немцами двойственны: они наши главные торговые партнёры и одновременно главные военные соперники на континенте. Чрезмерная зависимость от германского рынка опасна. Если случится война, мы потеряем и торговлю, и доходы. Поэтому я бы советовал искать покупателей в других местах. Англия это крупнейший рынок для зерна и леса. Франция это политический друг, но торговля с ней невелика. Нидерланды, Бельгия, Италия берут зерно. А вот дальше идут рынки, которые мы почти не освоили: Скандинавия — ей нужен лес, уголь, хлеб. Балканы — оружие, металл, железнодорожное оборудование. Турция и Персия — ткани, керосин, сахар, металл. Китай — это гигантский, почти бесконечный рынок, на котором сейчас хозяйничают англичане и немцы. Но мы граничим с Китаем, у нас есть КВЖД, и мы могли бы продавать туда всё: от спичек до паровозов.

Кирилл переглянулся с Витте. Министр финансов, казалось, думал о том же: они оба только что услышали перечень возможностей, каждая из которых тянула на отдельную государственную программу. Лён, кожи, нефть, лес это были не просто товары. Это были рычаги. Рычаги, с помощью которых можно было перевернуть всю внешнюю торговлю империи, оторвать её от унизительной роли сырьевого придатка и превратить в полноценного промышленного игрока. Но для этого требовалось нечто большее, чем просто перечень. Требовалась воля. И эта воля у него была. Он не для того затевал все свои реформы, чтобы остановиться на полпути. Пора было переходить от слов к делу.

— Отлично, — Кирилл встал и начал мерить шагами кабинет. — Теперь слушайте, что мы будем делать. Я не хочу, чтобы Россия оставалась сырьевым придатком Европы. Мы должны продавать готовое, а не сырое. Поэтому параллельно с каждым новым заводом, с каждой фабрикой мы будем создавать экспортные конторы, которые станут искать покупателей за рубежом. Государство поддержит их кредитами и дипломатической помощью. Второе, я хочу создать особый фонд поддержки экспорта. Из него будут субсидироваться те отрасли, которые выходят на внешний рынок с готовой продукцией. Не сырьём, а именно готовой. Третье, мы пересмотрим тарифную политику. Тот, кто везёт за границу лес кругляком, пусть платит пошлину повыше. Тот, кто везёт доски, фанеру, мебель, то получит льготу. Пусть сама экономика подталкивает промышленников к переработке. Четвёртое, Балтика и Чёрное море у нас есть, но мы строим Мурман. Значит, нам нужен флот торговых судов, способных доставлять наши товары в любую точку мира. Не только иностранные пароходства, но и свои, русские. Пусть Макаров и министерство путей сообщения подумают, как это сделать. И, наконец, пятое, это ваша задача. Я хочу, чтобы вы, Владимир Иванович, подготовили полный обзор внешних рынков: что, кому, по какой цене, с какими конкурентами. Через месяц я жду у себя на столе этот документ. Он станет основой для нашей торговой стратегии.

Ковалевский записывал так быстро, что карандаш его скрипел, как мышь под половицей. Витте, напротив, не писал ничего, он стоял, сложив руки на животе, и в его глазах читалось то самое выражение, которое Кирилл видел у него всякий раз, когда министр финансов понимал, что очередной план императора означает для него новые бессонные ночи, но одновременно и новые возможности.

— Ваше Величество, — произнёс Витте после паузы, — я должен предупредить, что на всё это потребуются годы. Построить заводы, наладить переработку, создать флот, завоевать рынки, это не делается быстро. Но если вы готовы дать мне эти годы, я обещаю, что через десять лет российская внешняя торговля будет выглядеть иначе, чем сегодня. Мы перестанем быть бедным родственником Европы.

Кирилл посмотрел ему прямо в глаза. Он знал, что Витте прав насчёт сроков. Но он знал и другое: десять лет это ровно столько, сколько оставалось до первой большой войны в той, другой истории. И если Россия не встанет на ноги к этому сроку, она может не встать уже никогда.

— Времени у нас ровно столько, сколько мы сами себе дадим, Сергей Юльевич, — сказал он медленно. — Действуйте. И помните: каждый рубль, который мы заработаем на внешней торговле, это рубль, который пойдёт не французским банкирам, а нашим заводам, нашим школам и нашей армии. А теперь ступайте. И пришлите мне ведомость по нефтяным доходам. Я хочу понять, сколько мы теряем на том, что продаём сырую нефть вместо керосина.

Когда они ушли, Кирилл ещё долго стоял у карты, переводя взгляд с одного континента на другой. Россия на этой карте занимала почти половину суши, но её товары, те немногие товары, которыми она торговала, текли узкими ручейками в сторону Европы, а весь остальной мир был для неё почти недоступен. Он представил себе, как эти ручейки превратятся в полноводные реки, как русские пароходы повезут керосин в Китай, станки в Персию, доски в Англию, а обратно повезут золото, технологии и те самые знания, которых империи так недоставало. Это видение было дерзким, почти утопическим, но он знал, что оно достижимо, если не сбавлять темпа и не ошибаться в людях. А люди у него были такие, как Витте, как Ковалевский, как те купцы и промышленники, которые уже вложили деньги в лесную фабрику и теперь присматривались к новым проектам.

Он отошёл от карты и вернулся к столу. Там, среди бумаг, лежала записка Столыпина о ходе землеустроительных работ в первых пяти губерниях. Кирилл прочитал её, затем перевернул страницу и на обороте, свободном от текста, принялся набрасывать схему будущего экспортного банка — учреждения, которое станет давать кредиты тем, кто выходит на внешние рынки, и страховать их от неудач. Название он придумал тут же: «Российский экспортный банк». И пусть пока это была всего лишь идея на обороте чужой записки, он знал, что через год или два она воплотится в реальность, как воплощалось почти всё, что он задумывал в этом кабинете.

За окнами Аничкова дворца шумел августовский ветер, и первые жёлтые листья уже кружились над Фонтанкой, предвещая скорую осень. Осень это время сбора урожая. И он надеялся, что урожай его трудов тоже когда-нибудь будет собран, пусть не сейчас, пусть через годы, но будет. А пока он работал.