Глава 20 · Своими глазами

Выехали из Петербурга ранним сентябрьским утром, когда над Невой ещё стоял туман, а мостовые блестели от ночной измороси. Императорский поезд, тот самый, в тёмно-синей ливрее с золотыми вензелями, отошёл от перрона Николаевского вокзала без обычной помпы: без оркестра, без почётного караула, без толпы провожающих. Кирилл настоял на том, чтобы отъезд был обставлен как можно скромнее. Он не хотел, чтобы его поездка воспринималась как очередной парадный тур по губерниям. Это была инспекция: строгая, деловая, настолько приближенная к внезапной ревизии, насколько это вообще возможно для человека, чей выезд по определению не может остаться тайной.

Позади остались месяцы напряжённой работы в столице, месяцы, за которые он успел заложить основы академии, запустить подготовку к строительству трёх станкостроительных заводов, утвердить первые указы по крестьянской реформе, выслушать доклад Макарова и дать ход проекту танка. Теперь, когда все эти дела были сдвинуты с мёртвой точки, его снова тянуло в дорогу. Он слишком хорошо помнил, как осенью прошлого года, во время первой своей поездки, увидел страну не из министерских реляций, а такой, какой она была на самом деле: с разбитыми дорогами, с покосившимися избами, с заводами, работавшими на оборудовании полувековой давности. И он помнил, как тогда же, стоя у окна вагона, дал себе слово, что вернётся и проверит, что изменилось. Теперь настало время проверки.

Маршрут он составил сам, ни с кем не советуясь, от Петербурга на север, до Архангельска, где уже шло строительство большой лесоперерабатывающей фабрики. Именно туда он и хотел попасть в первую очередь. Лесная фабрика была не просто одним из его многочисленных проектов. Она была пробным камнем всей его экономической стратегии. Если она заработает, то значит, модель государственно-частного партнёрства, которую он изобрёл для России, жизнеспособна. Если она покажет прибыль, то значит, промышленники, которых он убедил вложиться в дело, будут готовы вкладываться и дальше, в станкостроение, в нефтепереработку, в кожевенные и льнообрабатывающие заводы. Если же она, то вся его репутация реформатора окажется под угрозой. Так что эта поездка была не просто инспекцией. Это была проверка его собственной способности доводить замыслы до результата.

Поезд шёл на север. За окнами проплывали пригороды Петербурга, затем леса Новгородской губернии, перемежающиеся полями и редкими деревушками, затем густые, непролазные чащи Олонецкого края. Кирилл работал, не отрываясь от бумаг, но время от времени поднимал голову и смотрел на меняющийся пейзаж. Он видел, что кое-что уже изменилось. На станциях, которые поезд проезжал без остановок, появились новые пакгаузы, видимо, строили под будущие грузы. Возле некоторых полустанков лежали штабеля шпал и рельсов: Транссиб требовал материалов, и северные леса уже начали отдавать свою древесину. На одном из разъездов он заметил целый состав, гружённый круглым лесом, и поморщился: кругляк, тот самый кругляк, с которым он обещал покончить. Но тут же одёрнул себя. Фабрика ещё не построена, переработка ещё не запущена, так что упрекать кого-либо в вывозе сырья пока рано. Сначала надо дать людям альтернативу, а потом уже спрашивать.

На третий день пути поезд достиг Архангельска. Город встретил их низким, затянутым облаками небом, с которого сыпал мелкий, по-северному нудный дождь, и запахом моря, тем особым, солёным, с примесью водорослей и рыбы, какой бывает только в портовых городах. Кирилл вышел из вагона, надел шинель, подбитую каракулем, и огляделся. Вокзал Архангельска был невелик, но чист и явно недавно подновлён. На перроне его встречали всего несколько человек: губернатор, начальник строительства фабрики и, Кирилл не сразу его узнал, сам Савва Морозов, который, оказывается, приехал сюда на две недели раньше и теперь стоял в простой тужурке, без галстука, с лицом, потемневшим от северного загара и ветра.

— Ваше Величество, — Морозов поклонился, но без подобострастия, как равный равному, — я взял на себя смелость самому встретить вас. Фабрика готова к осмотру. Мы запустили первую очередь и уже гоним пробные партии. Я не говорю, что всё идеально, но то, что есть, — работает.

Кирилл пожал ему руку — коротко, крепко, по-деловому — и, не задерживаясь в городе, велел подать экипажи. Он не хотел тратить время на губернаторские обеды и приветственные речи. Ему нужна была фабрика.

Через час езды по разбитой, но уже подсыпанной гравием дороге они прибыли на место. И то, что Кирилл увидел, заставило его на несколько секунд замереть, не выходя из экипажа. За это время, прошедшее с памятного совещания в Аничковом дворце, здесь вырос целый промышленный городок. Там, где ещё недавно был пустырь, поросший кустарником и редкими соснами, теперь стояли корпуса из красного кирпича: длинные, приземистые, с большими окнами, в которых отражалось серое небо. Трубы котельной выбрасывали в воздух столбы белого пара. От фабрики к реке вела узкоколейная железная дорога, и по ней, громыхая на стыках, двигался состав вагонеток, гружённый досками. У причальной стенки, которая тоже была построена за счёт казны, стояли два парохода под норвежским флагом, очевидно, за первой продукцией.

Морозов, заметив его взгляд, усмехнулся и указал на пароходы:

— Норвежцы, Ваше Величество. Пришли за пробной партией фанеры. Мы продали им пока немного, но они уже просят увеличить поставки. Говорят, качество не хуже шведского.

Кирилл вышел из экипажа и направился к фабричным воротам. Ворота эти, кованые, с чугунными столбами, были распахнуты настежь, и навстречу ему уже спешили мастеровые в чистых, но видавших виды фартуках, управляющий — высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, — и несколько инженеров. Кирилл заметил среди них лицо, которое показалось ему смутно знакомым, и, приглядевшись, понял: это был тот самый швед, о котором говорил Кноп на совещании. Он работал на фабрике главным инженером и, судя по всему, отлично вписался в русскую среду.

Осмотр начали с котельной. Это было огромное помещение, где стояли три паровых котла, топившихся отходами производства: опилками, щепой, корой, что сразу отметило про себя хозяйственное чутьё Кирилла: фабрика работала на собственном топливе и не требовала привозного угля. Затем прошли в сушильные камеры, где штабеля досок проходили горячую обработку. Морозов с гордостью показал на контрольные приборы: термометры, гигрометры, и заметил, что ещё совсем недавно ничего этого в помине не было, а теперь сушка идёт круглый год, независимо от погоды. Кирилл потрогал доску, вынутую из камеры, она была сухая, тёплая на ощупь, с ровной, без коробления поверхностью. Хороший признак.

Дальше шли цеха. В первом, огромном, стояли лесопильные рамы, приводимые в движение паровой машиной, длинный ряд пил, опускавшихся и поднимавшихся с равномерностью, которая завораживала. Брёвна, подаваемые на транспортёре, с лёгкостью, казавшейся почти неестественной, распускались на доски, горбыль и брус. В соседнем цеху работали фанерные прессы: на них склеивались листы шпона, превращаясь в прочную, лёгкую фанеру, которую так ценят судостроители. В третьем цеху, ещё пахнущем свежим деревом и лаком, собирали оконные блоки и дверные рамы, точь-в-точь такие, какие заказывали немцы и голландцы.

Кирилл проходил по цехам медленно, останавливаясь у каждого станка, у каждого рабочего места. Его сопровождающие: Морозов, губернатор, инженеры, едва поспевали за ним. Он задавал вопросы: не общие, не праздные, а те самые, которые умеют задавать только люди, сами прошедшие заводскую школу: каков процент брака, сколько уходит масла на смазку, как часто ломаются пилы, откуда везут клей для фанеры, где учат рабочих, сколько они получают, есть ли столовая, есть ли баня, есть ли больница. И на каждый вопрос получал чёткие, без запинки, ответы. Это было лучшее, что он мог увидеть, — не парад, не показуха, а настоящая, работающая фабрика.

В одном из цехов он заметил пожилого рабочего, который стоял у станка и смотрел на императора с тем выражением лица, какое бывает у человека, никогда не видевшего царя вблизи и теперь пытающегося понять, не снится ли ему это. Кирилл, как делал уже не раз, подошёл к нему и спросил запросто:

— Здорово, отец. Скажи честно: как работается? Лучше, чем на старой пилораме?

Рабочий, высокий, жилистый, с руками, похожими на корни сосны, несколько секунд молчал, переводя взгляд с императора на губернатора и обратно. Потом, решившись, ответил:

— Ваше Императорское Величество, да ведь это ж не сравнить. Я на старой пилораме двадцать лет горб гнул. Спина болела спасу нет. А тут машина таскает, машина пилит, а я только слежу. И платят вдвое. И кормят горячим. И баня есть. Да я б такого век не чаял.

Кирилл кивнул и, повернувшись к Морозову, сказал негромко, но так, чтобы слышали все:

— Вот ради этого мы всё и затевали, Савва Тимофеевич. Ради того, чтобы у людей спина не болела. И ради того, чтобы доски наши знали во всей Европе.

Морозов, который редко слышал похвалу из уст императора, чуть заметно покраснел и кашлянул в кулак. Затем, справившись с собой, предложил пройти в административный корпус, где был приготовлен краткий доклад о производственных показателях. Кирилл согласился.

В небольшом, скромно обставленном зале, стены которого были увешаны картами поставок и чертежами новых цехов, Морозов разложил на столе бухгалтерские книги, ведомости и образцы продукции: дощечки фанеры разных сортов, обрезки досок, оконный штульп, паркетную клёпку. Цифры, которые он приводил, говорили сами за себя. За два месяца работы первая очередь фабрики выпустила столько обработанного леса, сколько все старые архангельские лесопилки вместе взятые не давали за полгода. Брак не превышал семи процентов и снижался от недели к неделе. Выручка уже позволила покрыть текущие расходы, а к концу года, по прогнозу, должна была начать приносить прибыль, не очень большую пока, но стабильную. Норвежцы, немцы и голландцы уже прислали заявки на следующие партии, а один из английских судостроительных заводов запросил цены на партию фанеры для корпусов шлюпок.

— Вот, Ваше Величество, — Морозов придвинул к нему последнюю ведомость, — это наш баланс. Как видите, мы идём с опережением графика. К лету будущего года рассчитываем запустить вторую очередь, цеха по производству мебельного щита и паркетной доски. Тогда рентабельность вырастет вдвое.

Кирилл долго и внимательно изучал цифры. Он знал, что Морозов не станет приукрашивать, уж слишком дорожил своей репутацией, да и бояться ему было нечего, дело шло успешно. Но он смотрел на эти цифры не просто как на отчёт. Он мысленно пересчитывал их в километры железных дорог, в станки для будущих заводов, в пушки и винтовки для армии. Каждый заработанный фабрикой рубль означал, что империя становится чуть сильнее, не в отдалённой перспективе, а прямо сейчас, в этом сентябре, под этим северным небом.

— Хорошо, — сказал он наконец, отодвигая ведомость. — Очень хорошо. Но я приехал не только для того, чтобы хвалить вас, Савва Тимофеевич. Я приехал понять, с какими трудностями вы сталкиваетесь и чем государство может помочь вам дальше.

Морозов задумался. Видно было, что он не привык жаловаться, но и льстить не умел. После короткой паузы он заговорил, спокойно, без рисовки, перечисляя проблемы одну за другой.

— Трудностей, Ваше Величество, три. Первая это подвоз сырья. Лес пока берём в основном с ближних делянок, но хороший строевой лес уходит всё дальше, и без хорошей дороги сплавщикам трудно доставлять его к железной дороге. Нужна узкоколейка в лесные массивы, хотя бы на сорок вёрст. Мы готовы строить её на свои средства, но нужна концессия на землю и разрешение на прокладку. Вторая трудность это кадры. Мастеров, которые понимают станки, у нас наперечёт. Шведы работают хорошо, но нам нужны свои. Я прошу ускорить открытие технического училища в Архангельске, о котором мы говорили прошлой осенью. Не через два года, а сейчас. Третья это порт. Норвежцы и голландцы готовы брать больше, но причальная стенка одна, и углубление фарватера сделано только наполовину. Если государство поможет дноуглубительными работами, мы удвоим оборот за год.

Кирилл выслушал его, не перебивая, затем взял чистый лист бумаги и прямо там, на столе, под стук дождя за окном, написал три коротких поручения. Первое это министру земледелия и государственных имуществ Ермолову: рассмотреть вопрос о лесной концессии под частную узкоколейку и дать ответ в двухнедельный срок. Второе это министру народного просвещения: открыть в Архангельске техническое училище при лесной фабрике, начав занятия не позднее будущей осени, и подобрать преподавателей из числа инженеров, работающих на месте. Третье для Витте: изыскать средства на завершение дноуглубительных работ в Архангельском порту, увязав их с планом строительства новых причалов.

— Вот, — сказал он, протягивая лист Морозову. — Это не просто обещания. Это повеления, и они будут исполнены. Если кто-то из чиновников начнёт тянуть, дайте мне знать через Стрепетова. Я разберусь.

Морозов взял бумагу, пробежал её глазами и бережно сложил. По его лицу скользнуло выражение, которое Кирилл уже привык видеть у людей дела, впервые столкнувшихся с его методами: смесь удивления, уважения и того особого, чуть недоверчивого восторга, который возникает, когда обещания начальства вдруг начинают облекаться в конкретные поручения и сроки.

— Разрешите мне сказать прямо, Ваше Величество? — спросил он.

— Разрешаю.

— Если бы мы встретились три года назад и кто-то сказал мне, что российский император будет так разбираться в производстве, я бы не поверил. Но теперь я вижу это своими глазами. И поэтому я спрошу вас: что дальше? Фабрика это хорошо, но одна фабрика не сделает Россию промышленной державой. Вам ведь нужно больше. Гораздо больше.

Кирилл посмотрел на него и ответил коротко, без пафоса, но с той внутренней твёрдостью, которую Морозов уже научился узнавать:

— Вы правы, Савва Тимофеевич. Фабрика это только начало. Дальше будут ещё. Втрое, впятеро больше. И я очень рассчитываю, что вы, как один из лучших промышленников империи, не ограничитесь только лесом. У меня есть планы на станкостроение, на нефтепереработку, на химию. И когда придёт время, я снова позову вас. Но сейчас я хочу одного: чтобы эта фабрика стала образцом. Чтобы каждый, кто захочет строить завод в России, знал: вот так это делается. С государством в доле, с честной прибылью, с нормальными условиями для рабочих. Чтобы пример был перед глазами.

Он поднялся, давая понять, что осмотр окончен и разговор тоже. У дверей его ждал экипаж, пора было возвращаться на станцию, к поезду, к следующему пункту маршрута. Но перед тем, как выйти, он задержался на минуту и, глядя на рабочих, которые уже начинали собираться у фабричных ворот, чтобы проводить государя, сказал Морозову тихо:

— Я приеду через год. И надеюсь увидеть вторую очередь, и училище, и полные склады. И ещё я хочу, чтобы на фабрике был не только швед, но и русский главный инженер, который выучился здесь же. Вы найдите человека, подготовьте. Я ему дам стипендию. Пусть учится у шведа всему, что тот знает, а потом сам его заменит. Иностранцы это костыли. Мы должны ходить на своих ногах.

Морозов кивнул. Он уже не удивлялся тому, что император говорит о таких вещах. Он просто записывал.

Обратно ехали молча. Дождь перестал, и сквозь разрывы облаков проглянуло бледное, северное солнце, залившее окрестности холодным, но ярким светом. Поезд, ожидавший на станции Архангельска, дал гудок, и вскоре стук колёс снова начал отсчитывать вёрсты. Кирилл сидел у окна вагона и смотрел на проплывающие мимо леса, те самые, которые теперь, благодаря этой фабрике, перестанут уходить за границу кругляком и начнут возвращаться в Россию готовой продукцией, золотом и новыми рабочими местами. Он знал, что впереди ещё много дел, за следующие недели ему предстояло посетить строящийся завод в Перми, проверить, как идёт размежевание земель в поволжских губерниях, и поговорить с местными властями о том, что они сделали для выполнения его указов. Но сейчас, в этот вечер, он позволил себе короткую передышку.

Фабрика работала. Это означало, что его идеи, не только мечты, не только бумаги, не только указы. Они становились реальностью. И значит, всё остальное тоже получится. Так же, как получилась фабрика, получится и академия на Урале, и верфи на Мурмане, и танки, и станки, и новые фермерские дворы, и всё то огромное, необъятное, что он задумал в прошлом октябре, стоя у окна ливадийского дворца и глядя на чёрное, беззвёздное море. За окнами вагона темнело. Поезд шёл на Пермь.