Глава 34. Лед и пламя

§ 7.14.г: Личная неприкосновенность Субъекта опеки гарантируется инспектором, даже если соблюдение комфортной физической дистанции вызывает у последнего клинические симптомы операционных трудностей».¹ Тик. Короткая, густая, молчаливая пауза, будто само время задержало дыхание. Так. Хронометр в нашем тренировочном модуле отсчитывал последние часы перед стартом, его цифры сияли на фоне матово-чёрного экрана кровавым рубиновым светом. Тик-так. Тик-так. Его завораживающая, неумолимая пульсация отдавалась в висках лёгким, навязчивым стуком, синхронизируясь с собственным сердцебиением, пока не сливались в один набат под черепом. Воздух становился тяжёлым от напряжения, пропитываясь приторной вонью озона, идущей от работающих на пределе тренажёров, и едва уловимым горьковатым привкусом металлической пыли, тонкой плёнкой оседающей на языке, цепляющейся за горло. Весь неожиданно опустевший «Ковчег», казалось, жил теперь в этом ритме. Ритмичная дрожь, идущая из глубин реакторного блока. Словно нервная предстартовая лихорадка, она пробегала по корпусу станции, шевеля пол под ногами, заставляя дребезжать оружейные стойки в арсенале. Тик. Или мне это всё лишь казалось? Легко. От усталости, въевшейся в мозг, как ржавчина, могло почудиться ещё и не такое. Всё это время мы с Гессом вкалывали буквально до полной потери сознания. Моего, если уж быть откровенной. Так. Каждое утро встречало меня свинцовым бременем век, ощущением виталитовой тяжести в конечностях и болезненной ломотой во всех мышцах, которая, казалось, уже просто вплавилась в самую глубь костей, стала частью скелета. Каждое движение отзывалось тупой, выворачивающей болью, будто суставы были наполнены битым стеклом. И привыкание не наступало. Никак. Странным образом как-то само так случилось, что я переехала к Гессу. И теперь, открывая глаза в его тесной, аскетичной каюте, на узкой, но удивительно удобной койке-трансформере, я ловила себя на престраннейших мыслях. Как же быстро всё изменилось. Раньше мне и в голову не пришло бы оставаться наедине с мужчиной без острой жизненной необходимости, не в игре, не в бою. А тем более – спать с ним рядом. В одной, прямо скажем, постели! Странная я. Тепло его огромного тела под тонкой, почти невесомой тканью комбинезона, мерное, мощное шевеление грудной клетки под моей щекой – всё это не просто меня не пугало. Оно убаюкивало. Успокаивало глубже любого транквилизатора. Как будто какая-то древняя, закованная в вечный лёд часть меня, наконец, оттаяла и потянулась к этой обыденной, в общем-то, нормальности. К простому, животворящему человеческому теплу. Совершенно не так."Что же так изменилось?" – терзал червячком ядовитый вопрос. Как Гесс ухитрился так быстро меня изменить? Эта мысль однажды ударила с неожиданной, ослепительной ясностью, заставив сердце сжаться не от привычного страха, а от чего-то иного, незнакомого и щемящего. Не сломал и не изменил. Он… дал мне себя вспомнить. Да, вот это слово. Вспомнить. Вспомнить ту, кого старательно замуровали под толщей монастырских догм и кассиевых унижений. Ту, что пряталась так глубоко, что я сама забыла о её существовании. Еся. Есения. Так меня звали. Ту девочку с пепельными волосами, пушистыми, как одуванчик, и светлыми, как утреннее небо над лиглянскими лугами, глазами. Ту, что ещё не знала.Ту, что смеялась громко и без оглядки, носилась по прохладным каменным коридорам отчего дома, веря, что весь мир – это огромная, ждущая открытий игровая площадка, полная чудес и секретов. Не знала, что цвет её светлых волос и глаза – клеймо ущербности, метка отверженной. Что её смех – не радость, а вызов, который нужно немедленно заглушить, выбить, выжечь калёным железом. Что она, по воле каких-то несправедливых, чудовищных законов, рождена человеком второго сорта. Вечно виноватой за сам факт своего существования. Вечно обязанной заслуживать право на глоток воздуха, на взгляд без презрения, на место под солнцем. Гесс… Он просто… был. Твёрдый, как скала. Непреклонный. Надёжный. И в своей пугающей, первобытной силе – безопасный. Не требовал, чтобы я заслуживала его защиту, когда просыпалась, задыхаясь, от кошмара. Не морщился от моих «неправильных» вопросов и слов, не осуждал незнания. Он просто давал пространство. Тишину. Принятие. Место, где можно было перестать прогибаться в три погибели, пытаясь соответствовать чужим, невыполнимым меркам. Где можно было, наконец, выдохнуть и… распрямиться. Расправить плечи, согнутые под привычным грузом стыда. Я была словно бабочка, долго сжатая в кулаке и выпущенная вдруг на волю. Гесс не заставил меня улететь. Он просто разжал эту руку. И там, внутри, под слоями страха, льда и векового стыда, оказалась не пустота. Не труха. Там очнулась она. Та самая Есси. Неубитая. Несломленная до конца. Просто… спящая. И теперь, греясь под боком этого могучего, тихо спящего глизеанца, слушая его ровное, глубокое дыхание, я чувствовала, как моя скрытая сущность медленно открывает глаза. Слепые ещё, не привыкшие к свету. С удивлением. С опаской, готовой в любой миг обернуться бегством. Но и с робкой, теплящейся где-то в глубине радостью. Радостью пробуждения. Настоящая я… просто девочка. Которая хочет тепла. И смеха. И чувствовать себя не ущербной – а элементарно собой. Без оглядки. Без извинений.Странно. Оказывается, настоящая я – не монахиня в жёстких одеждах. Не рабыня с опущенным взором. Не фигурант чужих жестоких игр. И это открытие поначалу казалось мне пострашнее любой подлости Кассия. Глубже всякой раны. Потому что оно меняло всё. Саму основу. Навсегда. Стирало старые карты и рисовало новые, неизведанные земли. Гесс… мои мысли упорно, настойчиво, как вода, точившая камень, возвращались к нему. Верный своему слову, данному мне, он не делал ни малейшего намёка, ни одного неосторожного жеста, из тех, что могли бы подтолкнуть, смутить, заставить отшатнуться. Ничего, что хотя бы могло намекнуть на давление в сторону нашей физической близости. Но цена его сдержанности…Мы просто спали в одной постели, и только. Два тела, разделённые сантиметрами ткани и пропастью внутренних барьеров. Я жадно, как голодная, ловила эти мгновения – острые, как осколки стекла, режущие и манящие одновременно. Вот он, ещё не проснувшийся до конца, его левая рука, тяжёлая и тёплая, инстинктивно тянется через узкий пролёт койки, пальцы слегка разжаты в полусне, чтобы привлечь меня ближе, обнять за плечи, прижать к своей груди… И тут же – резкий спазм, словно невидимый ток прошибает могучее тело. Мускулы вдруг каменеют под кожей. Рука замирает буквально в каком-то сантиметре от меня, обрывая движение в пустоте, будто наткнувшись на невидимое силовое поле. Сонное тепло, почти достигшее меня, разбивалось вдребезги о стену ледяной, железной воли. И я видела, как сжимаются его челюсти во сне, как напрягается шея. А потом – ежедневные утренние гигиенические процедуры в тесной душевой кабине. Гул сжатого газа, клубы пара, стекающие по стенкам капли, едкий химический запах антисептика. Я выходила, встряхивая влажной, тяжёлой гривой отросших пепельных волос, ставших за эти дни непривычно длинными, цепляющимися за мокрые плечи. И видела – как льдистые зрачки его глаз погружались в густую, грозовую тьму. Взгляд, обычно такой расчётливый, острый и холодный, на миг терял фокус, цепляясь за мокрые пряди, прилипшие к моей шее, за линию плеча, скользя вниз, по контуру тела под тонкой влажной тканью… И также резко, будто бы от удара кнутом, Гесс вдруг отворачивался, словно ослеплённый внезапной вспышкой, сухо сглатывая. Его осторожность в отношении меня была выкована из калёной стали и перевита натянутыми до звона нервами. Он всегда выскальзывал из каюты первым, почти бесшумно, оставляя за собой щель двери и драгоценные минуты уединения – время натянуть комбинезон, спрятать голую кожу от его взгляда и, возможно, от своих собственных, недозволенных мыслей. Каждое возможное касание Гесс обходил широкой дугой, будто моя плоть была раскалённым металлом, а не просто… кожей. Дыхание его в эти моменты становилось коротким, прерывистым. А если он вдруг просыпался раньше, что случалось всё чаще, то всегда замирал в неестественной, каменной неподвижности. Неизменно будившей меня. Мужское дыхание становилось поверхностным, редким – лишь лёгкое, едва заметное движение рёбер под серой тканью комбинезона выдавало жизнь внутри этой статуи. Мускулы на груди, на руках, даже на шее – всё застывало в напряжённом рельефе, как у воина, застигнутого врасплох за мгновение перед атакой. Готового к прыжку или к обороне. И то, как он резко отворачивался и буквально выстреливал с койки, едва мои ресницы дрогнут, а глаза приоткрываются… Это говорило красноречивее любых слов, громче любого крика: эта сдержанность была его личным адом. Каждое утро – пытка. Каждое мгновение близости – битва на истощение с самим собой. С инстинктом. С обещанием. Не найдя, что ответить, – осталась.Видела я это всё. Чувствовала кожей. И ничего не могла с собой поделать. Пару раз попыталась вернуться к себе, в холодную, пустую каюту, но была остановлена Гессовым очень коротким и ёмким: «Зачем?» Трусливо и малодушно. И теперь, лёжа в утренней полудрёме, наблюдая сквозь полуприкрытые ресницы за упрямой, учащённой пульсацией височной вены на его высоком, крутом лбу, я всё чаще ловила себя на мыслях… совсем не скромных. На желании прикоснуться губами к этой пульсирующей точке, провести кончиком пальца по резкой линии скулы. На вопросе, пульсирующем в крови: а что, если…? Что, если разбить эту ледяную стену? Что, если сделать шаг? Один. Единственный. Я никогда не решусь на подобное. Гесс – вёл отчаянный, одинокий бой с плотью. С предательским телом, требовавшим того, что он сам себе запретил. Его поле боя – сантиметры между нашими телами, каждое утро, каждый вдох.Нам обоим было невероятно, изматывающе трудно. У каждого – свой невидимый фронт, свои полосы обороны в душе. Два солдата на одном поле брани, разделённые незримой, колючей стеной молчания и запретов.Я – сражалась с призраками прошлого, с въевшимся в кости стыдом и… новым, тягучим, сладким и пугающим до головокружения притяжением, что неумолимо толкало меня к нему. К его теплу. К его силе духа. К тишине, которую он дарил. Моя битва – внутри, в развалинах старой жизни, на руинах прежней себя. И друг другу помочь не могли.Сражались мы в одиночку. Каждый против своих демонов. Не смели. Не знали как? ✸✵✸ ¹«Кодекс инспектора Флота: Руководство по взаимодействию с неудобными реалиями (Издание 2567 года с момента Великого Откровения, раздел „Тактические просчёты и их последствия“)» ✸✵✸