Глава 12

В этих покоях мне бывать не приходилось. Неправильно сформулировала: я надеялась, что никогда ноги моей не будет в этих покоях. Но мне как-то обычно не везет, могла бы уже и привыкнуть.

Пространства здесь хватало — спаленка с половину футбольного поля, но не квадратная, а закругляющаяся почти на весь этаж. Я сориентировалась: если пойти влево, то наверняка за резной дверью из светлого дерева начнется тот самый коридорчик, в котором я была вечером. Там что-то наподобие приемной, открытой для посетителей, а здесь начинаются уже личные покои, простирающиеся вправо. Я не стала рассматривать, что там дальше, споткнувшись взглядом о кровать. Ее можно было бы посчитать гигантской, но только до того, как вспомнишь, сколько у господина наложниц. Вздумай он пригласить их всех, то выйдет даже тесновато.

— Проходи, — поторопил айх, а я даже не заметила, когда он меня отпустил.

Я сделала несколько шагов, осматривая кресла, диваны, шкафы с изящными ножками. Здесь даже освещение было устроено иначе — такого я еще не видела: по потолку змеилась одна сплошная струя света, расходящегося по всему помещению. После ночного двора глазам требовалось привыкнуть к яркости. Я и делала вид, что привыкаю, щурясь, а сама соображала о дальнейших своих действиях.

Ринс скинул плащ на ближайшую софу, оставшись сверху обнаженным, и шагнул шкафу. Я все-таки рассматривала его спину, не в силах совладать с любопытством. Разумеется, сам господин меня стесняться и не думал. Все-таки орнамент мне не причудился: он тек от шеи по плечу, заканчиваясь острыми углами у самой лопатки. Чернее любой татуировки, как будто маркером нарисованный. Айх вынул с полки белую широкую рубаху — в точности такую же, как я уже одной ночью на нем видела — и натянул через голову, не трогая повязку на глазах. Я успела отвернуться в сторону до того, как он посмотрел на меня.

Надо быстро с чего-то начинать, пока не начал он. Про нападение в качестве лучшей защиты даже умственный инвалид знает. Потому я и поспешила начать не слишком-то продуманную речь:

— Айх Ринс, я готова рассказать вам все, что вы захотите услышать. Но хотела бы заранее предупредить, что моих рассказов вряд ли хватит и до ближайшего утра. Это я так, во избежание последствий, как говорится…

— Я понял, — перебил он со смехом. — Садись куда-нибудь, Катя. И прекрати выглядеть так, словно выбираешь окно, в которое будет удобнее выкинуться. Во избежание последствий, как говорится.

В принципе, ироничный стиль мне всегда импонировал. В веселых людях часто нет жестокости — конкретно этого индивидуума такие выводы не касаются, но само его настроение следовало использовать. Я быстро переместилась к той самой софе, куда он бросил плащ, и провела пальцами по ткани — мне действительно было интересно узнать, какова она на ощупь. Но и само это задумчивое движение должно было намекнуть на мою расслабленность. Затем перевела взгляд на Ринса, занявшего кресло напротив, и очень широко улыбнулась. Так широко, что в челюсти немного защемило, но улыбка еще ни одни дипломатические переговоры не испортила. И продолжала именно так, с усилием давя из себя неестественную легкость:

— Айх Ринс, вы сами выбрали такое наказание для меня — общаться. Но я из тех людей, которые способны подстроиться к любым обстоятельствам, лишь бы для этого хватило времени. Потому внесу и свое предложение. А что, если не только я буду рассказывать о себе, но и вам вопросы задавать?

— Условия ставишь? — в его тоне не прозвучало раздражения.

— Вряд ли это можно назвать так, если я просто придумываю способ действительно интересного общения. Ведь вы хотели, чтобы было интересно?

— Хотел. Но все-таки начнем с тебя, а там посмотрим.

Я протяжно вдохнула, собираясь с новыми силами. Да уж, простым наказание для меня точно не будет.

— Вы не любите откровенничать, айх Ринс?

— А ты уже начала задавать свои вопросы? — он парировал вообще без пауз. — Думал, что ты потребуешь откровенности от меня хотя бы в ответ на свою, а не на пустом месте.

Вспышка ярости была неуместной. Она на секунду перекрыла мне горло, но я ее вовремя заметила и отодвинула. Злостью я здесь точно ничего не добьюсь, особенно — злостью навязанной. От улыбки болели щеки.

— Конечно, начну я, айх Ринс! Но до того, как мы приступим, хотела бы напомнить, что сегодняшний вечер для меня был непростым — да, боли я так и не почувствовала, но заранее об этом не знала, а переживания изматывают. Не лучше ли начать с завтрашнего дня, я сейчас уже в словах путаюсь. Мне бы сегодня отлежаться, помыться хотя бы, привести себя в порядок и уже с новыми силами…

И совершенно внезапно — вот этого я точно не ожидала — он согласно кивнул и встал, указывая мне рукой на правое ответвление покоев:

— Там ванна и все необходимое. Приводи себя в порядок. Я пока прикажу принести сюда фрукты и вино. Кажется, я уже начал воспринимать тебя как мага, способного восстанавливаться быстро, но и сам вижу, что ты свою магию даже на такую простую задачу направить не можешь. Кстати, сними защиту. Если уж я захочу тебя прикончить, то смогу достать и с ней, а так ты тратишь силы вхолостую.

— Знать бы как!

— Тогда ты в итогах наших разговорах должна быть заинтересована поболе меня. Иди. У тебя полцина.

Я поспешила пойти в указанном направлении, притом недоумевая — неужели это было что-то наподобие заботы? Или я реально настолько плохо выгляжу, что вызываю подозрения об обмороке прямо в середине разговора? Это ему настолько любопытно мое прошлое?! Хм… Я повернулась к нему, уже почти достигнув нужной двери и позвала, решив еще обнаглеть, раз позволяет:

— Айх Ринс, а вы можете обходиться без сна?

— Смотря сколько, — он стоял ко мне профилем, разглядывая в руке какой-то талисман, только взятый с полки. — Конечно, дольше любого человека. К чему ты?

— К тому, что я не могу, — я вновь улыбнулась, на этот раз постаралась виновато. — Если мы будем разговаривать семь ночей подряд, и семь же дней подряд я буду работать, то это получится самая короткая неделя в моей жизни.

Он бросил штуковину обратно и повернулся ко мне.

— Намекаешь, чтобы я освободил тебя от работы? Купить рабыню, чтобы она целыми днями отсыпалась? Ты же сама меня назвала до цинизма рациональным.

— Намекаю, что наши разговоры можно было бы и растянуть во времени. К примеру, одну ночь я вполне способна выдержать без сна. А следующую — ну, скажем, через пару раев… или полгодика.

— Ты была воровкой или торговкой, Катя? Так славно торгуешься.

— Я не…

— Иди уже. Как смешно слышать, когда люди пытаются думать за меня.

Да не за тебя, гад ты эгоистичный, за себя люди думают! Но этого я уже вслух не сказала, скрывшись в ванной комнате. Мылась я неспешно, составляя в уме приблизительный план отчета. Но время специально не тянула, не хотела разозлись айха, явно пребывающего в несвойственном ему благостном расположении духа. Потому заправила мокрые волосы за уши, натянула то же длинное платье и вышла опять в спальню-гостиную, зябко ежась от бодрящей прохлады.

Перед айхом уже стоял невысокий столик, заставленный чашами с фруктами. Я не удивилась тому, что узнала привычный виноград и нарезанный дольками апельсин — если мы находимся почти в тех же пространственных координатах, как объяснял Ноттен, то ничего удивительного, что здесь мир воспроизвел не только того же человека, но и те же природные дары. Быстро перекусила и не притронулась к бокалу с вином — сейчас меня уложит даже глоток алкоголя. Ринс тем временем молча наблюдал за мной, не торопил, но точно ждал, когда я уже приступлю к теме сегодняшнего заседания.

Я вытерла губы салфеткой и откинулась на спинку изящного диванчика. Подняла глаза на стену выше его головы, сосредоточилась и затянула, делая паузы во всех местах, где только возможно:

— Зовут меня Екатерина Сергеевна Миронова. Родовое имя, если по-вашему. По-бытовому, Катя, но это вы уже знаете… Так вот… родилась в Москве почти двадцать лет назад. Мамаша моя отказ еще в родовом отделении написала, потому росла я в детдоме. Росла, росла, росла, росла… и выросла…

— Стоп-стоп, — прервал он. — Все это потом. До этого что было? Мамаша кем была? Отец? Встречались ли среди твоих предков лекари? Или, может, какие-нибудь иллюзионисты? Переводится это слово на твой язык? Не было ли среди них долгожителей? Есть ли у тебя братья или сестры?

Мне даже смеяться захотелось:

— Айх, я же сказала — отказница я! Это значит, что мамашу в глаза ни разу не видела. Скорее всего, малолетка какая-то залетевшая, которая решила, что аборт — это грех, а бросить ребенка на ручки к чужим людям с нищенской зарплатой — благородный поступок. Так что на все ваши вопросы я и сама не отказалась бы узнать ответы.

Ринс даже с кресла приподнялся, а улыбка с его лица пропала, будто ее там и не было. Плеснул себе в бокал вина, осушил залпом. Но заговорил предельно спокойно:

— Не врешь ведь, чтобы что-то скрыть?

— Не вру! — я и руку к груди прижала — дескать, хоть к детектору лжи подключайте.

Айх явно был разочарован:

— Бесы… кажется, я сделал ставку на то, чего ты дать не способна. А ведь эта информация мне в первую очередь и требовалась, — он подумал и добавил решительно: — Ладно, рассказывай дальше. Какие-то моменты должны выдать хотя бы природу твоей магии.

Нет, чтобы отпустить, раз сам надежду потерял. Но я продолжила, не видя другого выхода:

— Первую воспитательницу звали Ольга Михайловна. Она единственная, кто там до самого выпуска не уволился, хотя потом у нас воспитателя сменили. Со мной в комнате жили — если по порядку кроватей перечислять: Таня, Марина, Наташа… та-ак, Кира, Оля, снова Таня, еще одна Катя, а в другую сторону…

— Ты издеваешься? — он все-таки улыбнулся.

Я ответила честно:

— Растягиваю рассказ хотя бы до утра, айх. Это нелегкая задача.

— И все-таки пропусти эту чушь. Мне нужно понять эмоциональный фон, — он предупредил мою следующую реплику: — Не Наташи или Оли, а твой. Была ли ты заводилой или, наоборот, тихоней? Это, конечно, не даст ответы, если эмоции не были каким-то очень яркими.

— Я была… — я долго подбирала подходящее слово, — отстраненной, может быть. Сама скандалы не провоцировала, за компанию никуда не лезла, но если меня обижали — старалась отбиваться.

Он почему-то кивнул и махнул рукой, предлагая продолжать. Я еще какую-то невнятную белиберду вспоминала и видела — айху неинтересно. Больше он меня не останавливал, даже когда я по порядку вспоминала все школьные предметы. С тем же равнодушием он выслушивал и рассказ о том, как дети расклеиваются после того, как в детдом взрослые приходят — себе питомца подбирать. Я уже тогда себе это так назвала и уже тогда научилась не расклеиваться, но когда оказалась на рынке рабов, то сразу стало не по себе: мне как-то с детства казалось, что не должны люди других людей выбирать по любым признакам, это совершенно противоестественно. Уж лучше в одиночестве под забором сдохнуть, чем в этих торгах за первенство участвовать: «Гляньте, гляньте, тетенька, какое у меня платье чистенькое, а волосы светлые, и рахита нет — я вырасту очень симпатичной! Выберите меня!» Быть может, именно из-за этих детских ассоциаций мне и было так тошно, когда меня на рынке выставляли. Я, умеющая и желающая выживать в любых условиях, тогда даже всерьез рискнула жизнью, потому что не могла это терпеть и дальше…

Вдруг замолчала, осознав, что и не заметила, как начала какие-то личные переживания озвучивать. Возможно, это получилось по инерции — когда плетешь все, что в голову взбредет, лишь бы не обвинили в недостаточном усердии. Или это близость айха сказалась, хотя я не особенно болтлива, но в его присутствии таковой стала. Почувствовала себя неприятно от откровенности, ведь это не айх Ноттен, который даже улыбкой поддержит. А Ринс просто слушает, слегка наклонив голову, потеряв веру, что я все-таки скажу что-нибудь важное для него. Ему на эти застарелые терзания плевать с той же крыши, с которой он меня скинул.

— Извините, я ушла в сторону, — тем я закончила неожиданно для самой себя открытую тему. — Продолжать?

— Пока ничего важного не прозвучало, Катя, потому продолжай. Я успею убить тебя позже, если за семь ночей так и не прозвучит ничего любопытного. Кстати, твоя защита пропала, если интересно, — он помолчал, внимательно глядя в какую-то точку на мне, и через секунду добавил: — О, появилась. Она какая-то спонтанная, закономерно включается на страх или опасность. Но сейчас ты чего боишься?

Я пожала плечами, не зная ответа. И Ринс усмехнулся:

— Значит, включается и на вспышки ненависти. Говори, Катя, говори, пока я не начал думать о том, что уже пора на твое отношение как-то реагировать.

Через час перечисления ничтожных фактов своей биографии я не изображала зевоту, она вырывалась наружу, а глаза слипались. Это мы еще сегодня поздно разместились, и то рассвет кажется непреодолимой мечтой. Но я уже устала просто перечислять все подряд без малейшей реакции:

— Айх Ринс, будет проще, если вы зададите конкретные вопросы, потому что я не знаю, что вас может заинтересовать.

— Если бы я их знал, то давно бы задал. Видишь ли, Катя, до восхождения между белыми и черными магами почти нет разницы, даже в орденах проверки осуществляются на основе сопутствующих деталей. Вот именно этих деталей я и жду. Ладно, попробуем иначе — расскажи, как ты стала воровкой. Тебя заставили?

— Заставили, ага, — я усмехнулась. — Жизнь. Я могла поступить хотя бы в колледж, там часто выделяют места для сирот. И училась в школе неплохо, способна была и вуз потянуть, наверное. Но тогда я представила, как окажусь белой вороной среди совсем других людей, и поняла, что это не по мне. Выбор был простой: или жить здесь и сейчас, или еще годами терпеть.

Надо заметить странную особенность — айх Ринс ни разу не переспросил о значении какого-то слова, которое, по моим прикидкам, для него должно было быть неизвестным. Он только иногда опускал голову, затем задумчиво кивал. Видимо, у айхов какой-то продвинутый переводчик в голове — он транслирует значение не сразу, но все-таки как-то обозначает.

— То есть никто тебя не принуждал становиться преступницей?

— Да нет, — я тряхнула головой, отодвигая очередной приступ сонливости. — Это расхожий стереотип — мол, выбора нет. Всегда есть выбор, просто не всегда очевидный. А уж в том бизнесе и желающих предостаточно — ежегодно поставляются выпускниками госучреждений.

— Тогда что ты должна была терпеть?

— Жалость! — для меня его непонимание стало неожиданностью. — Представьте, каково это — учиться и общаться с детьми, которых одевают мама и папа, которые после пар бегут домой, где их ждут. Я знала эти взгляды. Самое простое, когда над тобой просто смеются, но чаще всего люди не смеются… И с этим чувством — что ты кому-то бельмо на глазу, которому даже помочь нельзя, а только жалеть издали — существовать невыносимо. Это я уже потом, после разговора с айхом Ноттеном, вдруг поняла, что сделала неверный выбор. Что тогда я должна была выбрать себя, а не мнение других людей или текущий момент, но… но теперь уже в прошлое не вернешься, если я не раздобуду здесь таких же ученых, но поумнее.

— Нет, это не то, — он снова перебил задумчиво. — Это не доказательство черной магии, а просто решение исходя из информации, которой ты на тот момент обладала. Я при той же дилемме выбрал учебу, а я абсолютный черный маг. Нет, это точно не признак…

— Ну, если и это не признак, тогда я уже и не знаю, о чем вам рассказывать.

Взгляд под повязкой снова остановился на мне, будто ленивое ожидание закончилось какой-то мыслью:

— Во сколько лет ты научилась читать, Катя?

— Не помню точно, лет в семь.

— Только в семь? — он явно был разочарован, а его разочарование обычно вызывает плохие последствия. — Почему так поздно? Ведь в твоем мире, как я понял, все грамотны, а книги доступны каждому?

Я развела руками, посчитав вопрос риторическим. Нормально, ничего не поздно. Как научили, так и научилась. Только лет с десяти я начала получать от этого удовольствие — тогда зачитывалась романами. Для меня это был побег от реальности, а не бесконтрольная жажда знаний, как бывает у некоторых. Да, читала я много, но никогда не бывала ботаничкой с извечной книгой в руках. Потому и смысла в его вопросах не видела. Как и он не видел — в моих ответах. Это было очевидно.

— Продолжай, Катя, что было дальше?

Заинтересовала его только Тамарка с ее сказками в тюремной камере. Он сделал почти тот же вывод, что и айх Ноттен:

— Вот тут признаки белой магии налицо, если от ее россказней всем действительно становилось легче. Даже у Тамарки они есть, а что у тебя? Ни единого признака, который можно было бы хоть за уши притянуть!

— Пожалуйста, не злитесь, айх Ринс, — я напряглась. — Я приложила все усилия, чтобы выполнить свою задачу.

— Я не злюсь. Пока. Злиться я буду еще через шесть подобных ночей, если так и не найду никакого результата. Может, проще сразу тебя убить, чем тратить время на пустое?

— Нет-нет, — возразила я уверенно. — Это точно не проще!

Его мой ответ рассмешил, и оттого атмосфера разрядилась. Ринс смотрел в окно, вновь погружаясь в мысли:

— И айх Ноттен ничего не разглядел, значит, этого нет на поверхности. Отвезти тебя в орден? Они там иногда даже в младенцах магию способны разглядеть. Но почему тогда ни я, ни он… Но связь есть. Между тобой и этой Тамаркой, которая явно была белым магом в той степени, в которой вообще магия в вашем мире присутствует. Тогда эти — ты их назвала «ученые»? — по какому-то признаку смогли вас объединить. Что-то между вами было общим. Расскажи теперь все, что знаешь о ней.

Не так уж и много я знала, и, конечно, эта информация ничего его размышлениям не прибавила. А утро близилось, задолго до своего появления сдавливая мозг тяжестью. И айх смилостивился, окинув взглядом мой вид:

— Ладно, на сегодня хватит. До завтрашней ночи я подумаю, как строить разговор, чтобы в нем было больше пользы.

Уточнила недоверчиво:

— Я сейчас могу идти?

— А зачем идти? Тебе работать через полтора часа, лучше уж не тратить полчаса из них на то, чтобы добраться до своей комнаты. Или здесь только я практичный до цинизма? Можешь полежать… да хоть где.

— Я лучше пойду. Все равно моя форма внизу.

— Как хочешь.

Я поднялась на ноги, отметила разбитость, но уже через секунду вздрогнула и уставилась на него в изумлении.

— Что? — он повернул ко мне лицо.

— Вы сказали «полтора часа»!

— Да, — он просто признал, не понимая причины моего удивления.

— «Полтора часа», а не «почти цин»! Здесь никто так не говорит!

— А я сказал, — он улыбнулся. — Ведь я тебя слушал. Иди, а то ты теперь на восторг от моей обучаемости потратишь еще полчаса.

От восторга я была далека, но что-то в магии айха есть такое — улавливать самые ничтожные отголоски и их сразу запоминать. Как мое имя, которое никто здесь не может произнести правильно, будто оно такое непроизносимое, что только айхам подвластно. Где-то в этом и есть корень самой магии? Но думать мне уже было нечем. Я открыла дверь и сильно покачнулась — устояла на ногах, лишь крепко схватившись за ручку. Ну еще бы, пережить такой стресс, и сразу за ним — бессонную ночь. Через следующую ночь я буду выглядеть ходячим мертвецом, если еще так не выгляжу.

Айх, вероятно, видел мой недопируэт, и окликнул, вставая с кресла:

— А, из головы вылетело. Катя, подойди.

Рано обрадовалась разлуке. С трудом поплелась обратно, но сосредоточилась, когда Ринс взял меня за плечи и подтянул вверх, словно собирался поцеловать. Я уставилась на повязку, готова визжать, если он не рассмотрит на моем лице достаточно брезгливости.

— Рот открой, — попросил мягко, и из-за интонации не сразу дошел смысл.

Но когда дошел, я до боли сцепила зубы и помотала головой. Его это только рассмешило:

— Екатерина, срань бесова, Сергеевна. Ты моя рабыня, то есть просто исполняешь мои приказы. Хотя бы это правило до тебя дошло?

Я еще решительнее покачала головой. Конечно, отрицательно, хотя правило до меня дошло. Ринс вдруг перехватил меня ладонями за голову, сжал крепко, а палец запустил мне в рот, с какой-то чрезвычайной легкостью разжимая мне челюсть. Наклонился к самому лицу, заставив замереть от отвращения, но не поцеловал — это для моей психики было бы слишком, а сделал полный выдох мне в рот, не коснувшись губами. Отпустил так резко, что я упала на пол. Кашлянула и заметила вырвавшееся изо рта сизое облачко — очень сильно напоминавшее то, что я уже видела. Но теперь дымок был не мой, он ощущался незнакомым привкусом на языке.

— Все, теперь иди. Моего дыхания тебе хватит надолго. Скажешь, когда оно начнет заканчиваться.

Я летела вниз по лестнице, как птица с четырьмя дополнительными крыльями. Эффект сизого дыма мне уже был знаком, но этот мощнее в сто раз. Так и сила Ринса многократно превышает мою! Что же это означает? У меня есть такое же дыхание, но я не умею им управлять! Получается, моя магия похожа на его — значит, она тоже черная? Пусть и так, лишь бы мне помогала, а его не настораживала. Но ведь пока не убил, пока любопытствует, значит, будем двигаться в этом направлении и скрывать самое важное.

Мне даже уснуть не удалось, так переполняла энергия. И когда Ратия зычно оповестила весь коридор о подъеме, я уже была переодета в шлюховской наряд. Настроение от прилива сил неконтролируемо зашкаливало, но положительные эмоции я ограничивать не собиралась. За завтраком хотелось смеяться над Китти, которая вчера вечером меня потеряла. Но я не смеялась — чистосердечно хвалила за изменения: подруга все еще иногда ударялась в пафосную возвышенность, но нельзя было обнаружить ничего общего с той размазней, с которой я познакомилась. Она, оказывается, очень приятная, сообразительная и не такая уж слабая. Хороший человек. А здесь надо каждого хорошего человека в Красную книгу вносить и вдохновляться их именами. Мне пришлось сказать ей, что теперь я буду рассказывать айху о диких землях, потому в ближайшую неделю все прогулки со мной отменяются. Айх Ринс, дескать, очень заинтересовался нашими традициями и решил с моей помощью развеять скуку — не каждый день же кого-то пытать-убивать, иногда можно и просто послушать.

То же соврала и Скирану, которого встретила уже после обеда, когда выливала грязную воду в сточную трубу. Но эйох заметно опечалился этой новости:

— Семь ночей? — переспросил он уже в третий раз. — С владыкой? Я бы тоже послушал про дикие земли…

Я выпрямилась, вытирая руки о подол. Неужели влюбился? Да, говорил, что нравлюсь, но эти грустные и выжидающие глазки — уже слишком. А может, его мое короткое платье так сильно вдохновляет? Да я уже на себе пару десятков взглядов замечала, голодных от навязанной магией и личными качествами похоти. А если уже до этого прикида нравилась, то сейчас у него фантазии могли и взыграть. Вот только для дружбы такие мысли очень губительны, потому спросила прямо:

— Что тебя беспокоит, Скиран?

— Вчера поговаривали, что ты с Арлой куда-то шла. С наложницей.

— А-а, так ты решил, что айх меня в наложницы хочет взять? Нет, ничего подобного! Я ему в этом смысле даже не нравлюсь!

— Пока не нравишься, — сказал он удрученно. — Потому что даже сильные маги не обладают зрением крылатых.

— Каким еще зрением?

— Тем самым, которое позволяет видеть с высоты полета каждую мелочь. Люди на такое не способны, им ты кажешься обыкновенной. Но только не для эйоха. Но рано или поздно он может разглядеть, что ты очень сильно отличаешься ото всех женщин, — у тебя глаза цвета застывшей стали с прожилками из платины, у тебя идеальные изгибы тела, худоба эйоха не обманет, а твои волосы… ты знаешь, что у тебя в каждой волосинке есть три разных оттенка? Ты настолько красива в этой своей необычности, что даже мое племя не осудило бы, реши я выбрать такую подругу. Да за одни твои глаза тебе простили бы отсутствие крыльев.

Подругу? Я осторожно отступила. Этого мне еще не хватало. Я вскинула руку, как если бы собиралась остановить его от движения ко мне, хотя Скиран только разглядывал.

— Так, осади коней! Мне бы не хотелось, чтобы ты питал ложные иллюзии. Я тебя слишком ценю, чтобы жертвовать нашим общением!

— А зачем чем-то жертвовать? — он смотрел теперь на мои губы, и, я абсолютно уверена, в них тоже уже рассмотрел пятьдесят оттенков розового. — Я ведь ни о чем не прошу. Но мне не хотелось бы узнать, что самая красивая на свете девушка станет чьей-то временной утехой, пусть даже владыки. Он заслуживает всего, что имеет, но ведь ему должно хватить Арлы, Найри и прочих, коих друг от друга не отличишь.

— Ему и хватает! — заверила я, изображая веселый смех от его предположения. — Нет, Скиран, твой владыка всего этого не видит, и слава богу. Богине, в смысле. Меня даже айх Ноттен признал некрасивой, а он никогда не врет. Так что не переживай, — я вскинула палец вверх и поднажала: — И иллюзий не питай! Хотя за комплименты благодарю. Но лучше уж я здесь буду считаться уродиной, чем… как ты описал.

Я возвращалась с пустым ведром, думая не только о том, что сегодня работа идет быстрее некуда — хоть каждое утро к Ринсу бегай за дыханием, но и об осторожности с эйохом. Он все еще открытый и приятный парень, но мне хватает проблем и без его ревности.