Глава 13

Я не сразу после ужина отправилась к Ринсу — если уж быть точной, то ночь наступает ночью, а не вечером. Заскочила к Китти, чтобы обсудить прошедший день. Проблем с работой у нее не было, она выполняла обязанности принеси-подай-нарежь-помой на кухне среди таких же рабынь, тревожили ее только грузчики, которые иногда доставляли ящики с овощами и поглядывали на молоденьких кухарок. В том числе были среди них и те, с которыми мы имели несчастье познакомиться. Они пока не нарывались, но у волнения Китти были причины — по меркам этого мира она считалась прехорошенькой.

Вот и что ей советовать? Куда пинать и как визжать в случае нападения насильников? Но у некоторых людей, не обладающих опытом в стрессовых ситуациях, в моменты страха наступает паралич тела и мозга. Я, конечно, подкинула совет, который сама слышала не раз:

— Если зажмут тебя где, кричи: «Пожар!», Китти. На «помогите, убивают» все, наоборот, в норы прячутся, а вот на угрозу пожара не выскочит только ленивый. И да, бей, царапайся и ори, будто у тебя с крышей непорядок. Покажи им что угодно, но только не жертву.

Я и сама знала, что этого может оказаться недостаточно. Особенно когда нападающих несколько — в толпе люди подбадривают друг друга, потому даже самые большие лохи способны на зверства. Но вот зачем айх Ринс рядит красоток в эти платья? Одень Китти в приличную одежду, проблемы бы в несколько раз сократились.

Этим вопросом я и мучилась, пока шла к нему после того, как стемнело. К счастью, в открытом коридоре на этот раз наложниц не было, потому я спокойно прошла к знакомой двери и постучала, прежде чем войти.

Ринс был внутри — одетый в ту же белую рубаху, которая совершенно ему не подходила своей простотой. Такие должны всегда должны ходить в черном, чтобы не сбивать прицел для ассоциативного мышления. За широким развязанным воротом виделась часть груди с черной татуировкой, которую мне так и не удалось толком рассмотреть. При моем появлении айх отложил какую-то книгу на столик и развернулся ко мне.

— Вы и читать можете в повязке? — удивилась я, забыв его поприветствовать.

— Я все могу в повязке, Катя. Но обычно женщины предпочитают, когда я без нее.

Я вспомнила то, что меня давно заинтересовало:

— Арла, похоже, вас любит. Или так вас боится, что убедила себя в том, что любит. Не то чтобы мы с ней были большими подругами, но все же мне небезразлична ее судьба, потому спрошу, если позволите. Это настоящие чувства, или вы ей их внушили?

— А ты как думаешь?

Он провожал взглядом мое движение, пока я проходила к нему и усаживалась напротив — теперь получилось на край его кровати, поскольку он занял ближайшее к ней кресло. Ответила, хорошо подумав. В принципе, айх спокойно реагирует на честность, и мне от нее дышится легче:

— В моем мире это называется Стокгольмский синдром, айх. Это когда жертва начинает испытывать сначала понимание, а потом и любовь к своему мучителю. Что-то в голове у этих бедных женщин перемыкает, непроизвольно и не связано с какими-то хорошими сторонами их палача. Просто болезнь, полет кукухи над гнездом. Понятнее не объясню, я не специалист.

— Видимо, в твоем мире я был бы Стокгольмским королем.

— Это уж точно, — я невольно рассмеялась.

Ринс улыбнулся в ответ, но через секунду качнул головой:

— Нет, это не так, если я правильно тебя понял. Арла принимает страсть за любовь, а эти чувства многие люди путают. Если не быть строгим к определениям, то ее чувства — как и всех моих женщин — настоящие.

— Настоящие? — я не сдержалась от брезгливой усмешки. — Они ползали у вас под ногами! Я знаю, что такое страсть — она не опускает людей так низко.

— Выходит, ты не знаешь, что такое страсть. Ладно, об этом как-нибудь в другой раз. Приступим? Я нашел несколько косвенных способов проверить…

— Айх Ринс, — осмелилась я перебить. — Можно задать вам еще пару вопросов до того, как мы начнем?

— Кажется, ты переоцениваешь мое терпение, — вопреки сказанному, он продолжал улыбаться. И обескуражил, добавив: — Задавай. Два.

Я собралась и кивнула, соображая, что для меня узнать важнее прочего.

— Айх, почему у молодых рабынь такая одежда? Вы ведь сами знаете, что от вашей магии многие сходят с ума. Или вам просто доставит удовольствие, если какую-нибудь девицу изнасилуют?

— Именно из-за моей магии это решение и принято. Слыхала, что через несколько месяцев люди привыкают здесь быть? Так вот, происходит это потому, что я не ограничиваю, а поощряю их темные стороны — если они их осознают и научатся держать в узде, из них получатся хорошие работники, — он сделал короткую паузу. — Или мне доставит удовольствие, если какую-нибудь девицу изнасилуют.

— Во второе верится легче, — пробурчала я, не удовольствовавшись его ответом. — Даже интересно, сколько же людей пострадало? Статистику не ведете?

— Веду. Если ты радеешь о себе, то почти уверен — твоя магия тебя защитит.

— А если я не о себе? — я вскинула брови.

— О твоей подруге Китти? — удивил он тем, что в курсе наших с ней отношений. — Тогда ей придется выбирать — поддаться настоящей ярости для самозащиты, можно и с помощью магического фона, или стать очередной жертвой похотливых мужланов.

— Вы несправедливы, айх! — я повысила голос. — А если в ней нет этой ярости? Она плохая работница, раз просто слишком добра для этого мира? Овощи хуже от этого чистит?

— Тогда она сломается. Нет лучше раба, чем человек, которого сломали.

— Ну тогда это бессмысленная жестокость!

— Слишком много осуждения, Катя. Переходи ко второму вопросу, который хотела задать, а то ты просто сыпешь ими уже без плана.

Я вздохнула и все-таки вернулась к тому, о чем думала:

— Айх Ринс, об этом я хотела спросить еще в первый день, когда вы привели меня сюда. Я заметила тогда и только что в этом же убедилась — вы очень часто говорите правду, где могли бы солгать. Вы… вы как будто не паритесь. Могли бы налить в уши патоки — да хотя бы на мои вопросы.

Казалось, что его этот допрос не раздражал — Ринс отвечал с удовольствием, не торопил быстрее перейти ко вчерашней теме. По крайней мере его улыбка выглядела искренней.

— А зачем нужна ложь, Катя?

— Чтобы создать о себе другое впечатление. Или успокоить, например. Или заставить человека делать что-то как будто по своему выбору, а не по обману… — я перечисляла, нахмурившись.

— Вот ты сама и ответила. Мне ничего из этого не требуется, потому я крайне редко вру. И мне плевать, почему человек будет что-то делать — из страха или обмана. И, разумеется, при необходимости я солгу, глазом не моргнув, но таких необходимостей почти не случается. Однако странно, что ты это вообще во мне собиралась разглядеть.

А мысль-то оказалась глубже, чем мне виделась вначале. Я от понимания даже выдохнула неконтролируемо и уставилась на него, разглядывая словно впервые. Он заметил:

— Что? Расскажи, о чем думаешь. Предполагаю там что-то крайне занимательное.

— Да нет, ничего такого. Только сейчас дошло, почему я от вас этого ждала. Я как-то невольно сравнивала вас с дьяволом, и потому — только из одного этого сравнения — предполагала, что и вы должны быть лживым! Вот так глупо устроен человеческий разум, даже смешно.

Он чуть приподнял голову вверх и застыл — вероятно, думал или переводил на свой язык.

— Дьявол — это у вас что-то наподобие главного беса?

— Ну да. Просто символ, олицетворение злых сил, вызывающий в людях пороки и грехи. Заметьте, некоторые сходства все же есть. Так вот его принято считать лживым. Прошу прощения, что подняла эту тему, — я немного стушевалась от поворота разговора.

Ринс говорил так же задумчиво, не выражая никакой злости:

— Есть сходства, наверное. Но никак не пойму логику вашего дьявола. Правда причиняет куда больше бед, чем ложь. Вранье упрощает мир, делает его для кого-то слаще… Представь, насколько бы проще шли наши с тобой разговоры, если бы сначала я предстал перед тобой благородным рыцарем или добрым милосердным чудиком — в этом случае ты была бы рада выложить мне всю подноготную. Или если бы я не показывал мужикам во дворе правду — мол, глядите, эти девки действительно красивы и молоды, вам не показалось, никакого простора для фантазии. И вам придется с этим осознанием уже сейчас справляться. Но так поступают только те, кому надо полегче, у кого не хватает сил для настоящего положения дел… Да, я понял! В нашем мире это свойство объединяет всех сильных магов: белые лгать не могут, а черные не видят смысла. Лучше я лишний раз покажу свою силу и жестокость, чем умение изворачиваться, для репутации полезнее. Постоянно врут только слабые, кем бы они ни были.

— Интересная версия, — заметила я. — Но иногда люди врут, чтобы выжить. Пусть это и слабость перед более сильным противником, но такая тактика оправдана. Лучше быть умным вруном, чем мертвым правдорубом.

— Точно. Спасибо, что напомнила о себе, — он улыбнулся шире. — Итак, что ты скрываешь о своей магии?

— Ничего, — я не отрывала уверенного взгляда от повязки. — О моей магии я больше услышала от вас, чем узнала сама.

— Ага. И защита тут же включилась. Эх, Катя, я уже думаю, что ваш дьявол не так уж и глуп, — он тихо рассмеялся и встал. — Сегодня мы проверим несколько способов. Начнем с амулетов.

И несколько часов подряд продолжалась свистопляска. Хоть айх и заверил, что сегодня убивать меня не собирается, но средства его оптимизма не внушали. Амулеты, пригодные только для магов, на мне не работали.

— Вот этот позволяет слабым белым магам ненадолго увеличить силу, — объяснял айх. — Катя, да что ты застыла? Иди сюда.

И я подошла — как раз в тот момент, когда он полоснул ножом себя по запястью. Я вздрогнула, но он мне подсунул кровоточащую рану прямо под нос.

— Вылечи.

Я пыталась: держала руки сверху, закрывала глаза и командовала мысленно, чтобы рана затянулась. Но итогом был лишь запачканный кровью ковер. Айх, увидев тщетность, другой ладонью с силой провел и будто стер рану.

Вынул другой металлический круг и заставил меня нацепить его на шею.

— Это уже для черных магов. Выдает ложь на допросах. Соври что-нибудь.

— Вы мне очень нравитесь, айх Ринс.

Он, казалось, собирался рассмеяться, но вспомнил об эксперименте и удрученно заметил, что штуковина тоже не работает. Амулетов, работающих на белой магии, у него было очень мало — за отсутствием необходимости. Но они оказались такими же бесполезными, как и для черной.

— Теперь этот — он для простых людей. Позволяет мгновенно переместиться из одной точки в другую, но только один раз, после этого сгорает. Я хранил его для королевского наследничка, на создание уходит просто тьма силы… Давай, пробуй, бесы с ним, с наследничком.

У меня от надежды даже руки задрожали. А если я сразу в Москве окажусь? И даже не в тюрьме. Да я тогда сразу… я тогда вообще всю свою жизнь перекрою! И никогда этот опыт не забуду, остановлюсь, если только подумаю свернуть на кривую дорожку! Я тогда, я… Ринс будто мои мысли прочитал:

— Нет-нет, на перемещение между мирами он не способен. Уж если бы я это мог, то давно бы стал дьяволом в твоем или любом другом мире. Закрой глаза и представь какое-то знакомое тебе место, где хотела бы оказаться. А я тебя у Ноттена утром заберу.

Чуть-чуть поскрипела зубами от того, что он так верно угадал изменение хода моих намерений, но все же зажмурилась, воображая себе ту самую комнату в высокой башне — светлую, до рези в глазах, вызывающую только приятные эмоции. Через несколько секунд открыла глаза и разочарованно уставилась на черную повязку.

Ринс хмыкнул. Взял у меня круглый амулет, внимательно рассмотрел и снова хмыкнул.

— Он даже не выгорел. Следовательно, ты не простая смертная. Что и требовалось доказать. Но и выловить в тебе магию тоже не получается.

— Может, еще раз этот испробуем? — жалобно попросила я.

— Бессмысленно. Он действует безотказно. Королевский дом давно убрал бы меня с должности айха, если бы я поставлял им нерабочие инструменты на случай беды или похищения кого-то из семьи. Или если бы не боялись, что я расстроюсь… Но сейчас мы о другом. Ты маг, Катя.

— Белый или черный?

— Прозрачный. Иди, ложись на кровать.

— Зачем? — я отступила.

Но Ринс перехватил меня за талию, поднял в воздух и бросил на плотное покрывало. Навис сверху, придавливая плечо рукой. Замер так, вызывая во всем теле тянущие от двусмысленности ощущения.

— Что вы делаете, айх?

— Ты сейчас постарайся снять защиту. Она все равно не поможет. Я тебя прокляну, но сниму проклятие до того, как ты умрешь. Защита может замедлить процесс отмены, потому сними — именно для самосохранения.

Меня от страха затрясло, хотя его обещанию я поверила.

— Я… не могу!

— Даже если это мне помешает спасти тебя?

Дилемма неоднозначная. Но я уже видела, что моя магия может работать против меня — она не выключается, даже когда очень надо! Попросила спокойнее:

— Попробую. Но только вы отодвиньтесь. Пожалуйста.

Он тут же с усмешкой отпустил меня и улегся на бок — всего на расстоянии вытянутой руки. Я попыталась расслабиться, убедить себя, что мне ничего не угрожает, но через пару минут айх не выдержал:

— Вижу, что не получается. Значит, будем рисковать. Будь ты проклята, Катя.

Какие пустые слова, произнесенные совершенно спокойным тоном. Нет, даже с каплей нежности, приятным голосом, который в других бы обстоятельствах мог пробрать до мурашек — в хорошем смысле этого физического явления. Фразочка одна из тех, что люди кидают друг другу в приступах раздражения и получают в ответ такие же. Людям иногда хочется что-то подобное сказать. А в некоторых случаях даже нужно, чтобы не перейти к кулакам. Ничего не значащие слова, облегчающие душу. Будь ты проклята, Катюшка Миронова, которой никогда особенно не везло, будь ты проклята. Надо же, даже не зацепило, нисколько не обидело, потому что я привыкла к тому, что мне никогда особенно не везло.

И почти сразу мне стало труднее дышать. Минуты через две каждый вдох сопровождался болью в легких. И следующая секунда становилась все труднее. Я чувствовала, как что-то клокочет в горле — быть может, мой дымок очнулся и решил помочь, но он замер там же, угас под натиском более мощной силы. Чернота вытягивалась, заполняла собой и взрывалась мелко в разных частях тела.

Я не имею представления, сколько времени прошло. Казалось, что часы, а боль распространялась повсюду, скручивая желудок, выжимая легкие и вонзаясь в каждую мышцу. Это не те ощущения, при которых хочется жалостливо поскулить, они больше, масштабнее любых звуков. Но хуже боли было другое: меня накрывало тяжелой апатией, ожиданием неминуемой смерти.

— Отмените… Я умираю, айх, — удалось прошептать.

— Ты слишком низкого о себе мнения. Часа два точно продержишься, — был мне равнодушный ответ, точно тем же тоном с каплей нежности.

Но я умирала — ощущала это. И знала наверняка, что когда и он заметит, то скорее всего попытается спасти. Но защита не отключается по моей воле, она замедлит его действия, и тогда айх Ринс вздохнет — дескать, не успел, бывает. Одной рабыней меньше, надо не забыть вписать ее в статистику несчастных случаев. И меня больше нигде не будет. Неужели маленький сын господ Нами все те дни чувствовал то же самое? Ведь это хуже любых мучений — знать, что конец неизбежен. А я знала. Конец даже не очередной игры чернокнижника, а моей собственной.

Заметила где-то далеко от своего разума злость и зацепилась за нее всем сознанием. Злость мне и нужна, та самая, целительная, придающая любой энергии. Следующий вдох вошел в легкие с болезненным сипом, но я уже на это не обратила внимания. Мы говорили сегодня о честности, а по-настоящему честным человек становится только тогда, когда больше нет надежды.

— Отмените… Отмени! — мой голос от ярости набирался хоть какой-то силы.

Но айх только переместился ко мне ближе и заметил:

— Еще рано.

Но я чувствовала, что уже поздно. Я испытывала настолько непреодолимое отвращение к нему, что моя граница спадет только после моей смерти, когда уже нечего будет защищать. Это просто несправедливо! Несправедливо — столько всего пережить, не сломаться, захотеть стать лучше… и сдохнуть, не успев хоть каплю света из себя выдавить. Только потому, что я вызвала интерес у какого-то психопата! Все миры одинаково мерзкие, потому что во всех них царит невозможное зло: ученые, прикончившие Тамарку за просто так, этот айх, который еще хуже. Господи, если ты есть… Да хотя бы Ноттен, кто-нибудь услышьте! Я не хочу сдохнуть той гнилью, какой была, я не черная! Я не хочу и мизерным штрихом быть похожей на этих отморозков, а особенно умирать с этой тьмой внутри…

Напоследок я собиралась хотя бы высказаться:

— Ненавижу! Как же я тебя, ублюдка, ненавижу… Клянусь, мне много мудаков в жизни встречалось, но ты переплюнул всех из них.

— Ого. Представлю, что бы мог услышать, если бы действительно собирался тебя убить.

— Так слушай, гнида, слушай! — я даже подалась к нему, будто собиралась сорвать повязку, но рука не подчинилась. — Ты бессердечная тварь, ты топчешь людей и радуешься… Но никто и никогда тебя по-настоящему не любил, слышишь? Все эти… рабы твои… все ненавидят! Потому что такие уроды заслуживают только ненависти! Такую мразоту у нас в психушки высылают, а если и сажают, то только в одиночки. Потому что внутри вас такая черная гниль, рядом с которой даже преступники задыхаются! Мне не больно, Ринс, не больно! — я раскашлялась. — Не так больно, как быть… тобой.

Он снова навис надо мной сверху, но не перебивал, а будто бы размышлял:

— Должна включиться внутренняя защита. Должна. Смотри, — он вдруг ударил меня по щеке, но удара я не почувствовала. Затем прижал пальцы к тому же месту: — Абсолютная защита от механических ударов, но не от прикосновений. Должна быть где-то защита и от магии! Ну же, Катя!

Никакой защиты не было. Дымок давно угас, погиб от атаки. А у меня сознание плыло — до отключки совсем немного. Я уже не вполне понимала, что говорю, но так не хотелось отпускать спасительную злость:

— Это я тебя проклинаю… Проклинаю, чертов чернокнижник.

Айх будто бы вздрогнул и сразу наклонился ко мне ниже.

— Что-то было! Назови меня Ринсен эн-Ройд.

— Что?

— Назови так! Это родовое имя! Мне показалось, что твое проклятие кольнуло, с родовым именем может получиться лучше.

Он еще и издевается. Я просто закатила глаза, смирившись с неизбежностью и теряя сознание. Но он зажал ладонями мне лицо, практически упав на меня, и что-то зашептал в ухо. Отпускать начало моментально.

— Рот открой, — потребовал уже знакомое.

На этот раз я не сопротивлялась. Полный выдох черной магии за секунды убрал всю слабость, вернул тело в прежнее состояние. Но я так устала от пережитого, что не захотела открывать глаза и позволила себе погрузиться в сон.

Когда проснулась, Ринс сидел в кресле с той же книгой. Он заговорил еще до того, как я села:

— День еще не начался, ты успеваешь.

Я на него не смотрела. Не из-за того, что очень много наговорила лишнего, а потому, что все сказанное было чистой правдой. Захоти я извиниться — не смогла бы. Встала, оправила смятое платье и почувствовала запах собственного пота — это меня так во время экзекуции перетрясло. Но слабости не было, дыхание мага работало исправно. Однако по́том разило так, что я скривилась.

— Ты можешь принять ванну здесь, — он понял причину моей брезгливой мины, хотя вроде бы смотрел в книгу.

Слабости не было вообще, и я ее изображать не собиралась, но ответила тихо:

— Нет. Я лучше пойду.

— Как хочешь. Но выводы все-таки послушай, — он дождался, пока я остановлюсь, и продолжил: — В тебе точно есть магия, но она очень слабая — не способная противостоять моему проклятию даже в зачатке. Следовательно, опасаться тебя нет смысла. Даже со всей твоей ненавистью ты абсолютно бессильна против меня.

Мне уже было плевать на его выводы, а сарказм в тоне прозвучал независимо от моего решения:

— Это значит, что вы меня не убьете, добрый айх? Моя сила не тянет на потраченные десять золотых?

— Значит, — подтвердил он. — Правда, я пока не могу объяснить прочность твоей защиты. Допускаю, что этот всплеск я сам и спровоцировал: или магическим фоном, который настроил тебя на опасность, или тем, что скинул тебя с высоты. Твоя капля магии неизвестного цвета вся ушла на это, потому поздравляю — уверен, она тебе пригодится.

— Спасибо, — я произнесла без восторга.

— До следующей ночи, Катя.

— Что?! — я едва не споткнулась. — Еще? А разве вы не получили ответы на свои вопросы?

— До следующей ночи, Катя.

Ушла я хоть и бодрая, но ничуть не обнадеженная.