Глава 19

Корэлла давно ушла. Скиран перенес меня на кровать, завернул в одеяло и долго вздыхал. Но потом и он покинул спальню. А я лежала с закрытыми глазами и думала, не могла остановить мысли. Ринс все равно выбрал бы какую-то жертву, что-то с ритуалом шло не так. Невинный пострадал бы в любом случае. Но на Арле он остановился из-за меня — в качестве наказания за проступок. Пропажу книги, вероятнее всего, не заметил. Да и книг у него там столько, что вряд ли он их ежедневно пересчитывает. Он ослаблен, Ноттен вчера говорил даже о каком-то отваре для поднятия сил. Если Ринс на последнем издохе, то рано или поздно позовет белого айха — тот примчится, и тогда шансов уже не останется.

Идеи шли одна за другой, наслаивались друг на друга и перемешивались со злостью. Сходить в рощу и найти в книге заклинание умерщвления? Или украсть из подвалов крысиный яд? Приготовить отварчик, как меня и просили. Крыс мне здесь видеть не приходилось, но какие-нибудь вредители могут и водиться, а значит, должны быть средства от них. Или просто попытаться проклясть? Да, в первый раз не сработало, но тогда Ринс был в полной силе. И ведь он назвал мне родовое имя… Стоит попытаться. Но если не получится? Не отомстит ли он мне потом смертью Скирана или Китти? Следовательно, я обязана посмотреть на айха и самолично оценить его состояние до того, как предприму что-то непоправимое — для себя или любого другого невинного.

Замок снова шумел: хоть и день выходной, но многие уже вернулись. Я шла в знакомые покои, не думая прятаться. Теперь в прятках нет никакого смысла. Видела нескольких наложниц, мне они ничего не сказали, но выглядели грустными, заплаканными, а хмурые взгляды, которыми меня сопроводили, не оставляли сомнений: они знают, что Арла погибла из-за того, что общалась со мной. По глупости проявила доброту к какой-то безродной девке, которая чем-то насолила айху. В каких бы словах Корэлла эти новости ни передала, смысл не меняется. Ведь никто из них даже не предполагал, что находится в зоне риска — они наложницы! У Ринса достаточно слуг, в том числе и провинившихся хотя бы в мелочах, ему просто незачем было убивать самую красивую из своих женщин. Событие настолько выходило из ряда вон, что напрягло всех — даже тех, кто к Арле теплых чувств не питал. А на господина они злиться не умеют, потому назначили палачом меня. В следующем пролете я явно расслышала в спину: «Убийца», но шага не сбавила и не оглянулась.

Он спал на спине, без повязки, но полностью одетый. Даже плащ не стянул. Бледный — еще бледнее, чем ночью. Я долго рассматривала его лицо с расстояния шага, но решилась, наверное, до того, как явилась сюда. Прокляну мысленно. Если не сработает, а он проснется, то скажу, что пришла извиниться… Хотя нет, не поверит. Я пришла сказать, что ненавижу его еще сильнее, хотя еще вчера это казалось невозможным. Вот такое объяснение его должно только рассмешить.

В голове слова пыталась произнести как можно отчетливее: «Проклинаю тебя, Ринсен Ройд».

Чуть склонилась, чтобы не пропустить изменения. Но неожиданно он улыбнулся — устало и искренне. Даже глаза не открыл.

— Я слаб не до такой степени. И эн-Ройд, — поправил он. — Эн — это приставка к фамилии по названию провинции, где я родился. Попробуй еще раз.

Я нервно сглотнула, сжала кулаки и выкрикнула:

— Проклинаю тебя, Ринсен эн-Ройд!

Он медленно всей грудью вдохнул, после чего открыл глаза и перевел взгляд на меня, продолжая улыбаться.

— Да, возможно, мне теперь грозит несварение. Но твоей магии явно недостаточно, чтобы пронять меня до костей. Я уже говорил, что самое странное в тебе, Катя?

Я почему-то не волновалась.

— Во мне нет ничего странного, айх.

— Есть. Желание оставить за собой последнее слово, несмотря на издержки. Это даже не храбрость, это почти безумие. У тебя самооценка айха. Мне нравятся такие люди. Ложись рядом. Я сейчас не в том состоянии, чтобы скакать по замку, но готов отвечать на вопросы.

— На вопросы? — нахмурилась я. — Какие? Например, почему вы убили Арлу? Или почему человеку с таким жестоким сердцем дан этот статус? Или зачем вашей Богине человеческие жертвы?

Он тихо рассмеялся и снова закрыл глаза. Приподнял руку и провел указательным пальцем в воздухе круг. Меня швырнуло с места через него, со вскриком я приземлилась на вторую сторону кровати. Наверное, если вскочу на ноги, то снова окажусь на этом месте. Потому пока замерла, удивляясь, что он отвечает:

— Сначала про статус. Он мой, потому что нет никого другого, способного ступить за край в случае необходимости.

— О чем вы?

— Об Арле и обо всем сразу. Уже Ноттен заметил, что в этом году ритуал проходил намного сложнее, чем раньше — его почти всего высосало, но он вовремя вызвал меня, и я поделился своим резервом. Во вторую ночь тоже все шло не по плану, обычно она наедалась двумя-тремя жертвами. На этот раз ей не хватило и пятерых. Прекратить это можно было только одним способом — принести в жертву человека, который лично мне небезразличен. Это очень сильно добавляет жертве ценности. Клянусь, я шел за тобой и понятия не имел, что уже там откроются варианты. Скиран и Корэлла не подходили, я даже притвориться бы не смог, что мне не плевать на них. Но Арла была ценна и тем, что ты вкладывала в нее ценность — сколько бы магии в тебе ни было, но это тоже помогло.

Я так сильно удивилась, что подалась немного к нему.

— Вы хотите сказать, что Арла была вам небезразлична?

— Странный вопрос. Или ты видела женщин красивее? А ее глупость меня никогда всерьез не раздражала. Наоборот, она делала ее чувства ко мне до примитива искренними. Помнишь, ты кричала, что никто меня не любит? Если кто и был ближе всех, то именно Арла.

Голова упала на подушку. Я лежала и молчала, не в силах совладать с противоречивыми эмоциями. Но радовалась уже тому, что хоть какие-то объяснения получаю. Следовательно, надо спрашивать. Но вопросов было столько, что я никак не могла выбрать первоочередные.

И вдруг он заговорил сам — уже без улыбки, но не меняя позы и не открывая глаз:

— «Ройд» с древнего языка переводится как «кузнец», мне это все еще кажется очень забавным. Хотя вряд ли мой отец, выбирая себе занятие, знал об этом значении. Мать была обычной крестьянкой. Я родился третьим их сыном в глухой деревне, где на все дворы и десяти монет бы не наскребли.

Я вообще окаменела. Затянувшуюся паузу не хотела прерывать никаким замечанием или вопросом, который отбил бы у него желание сказать что-нибудь еще. И через несколько секунд он продолжил:

— Даже лекарей своих не было, ни одного мага на день пути вокруг. Потому мать считала чудом, что я не помер в младенчестве — уж очень слабым уродился. Представляешь, в семье кузнеца тщедушный сын, который постоянно выглядел так, будто сейчас свалится с ног? Но родители меня очень любили и поддерживали, как умели. Попросили соседа обучить основам грамоты, потеряв надежду, что я когда-нибудь смогу поднять кузнечный молот. Почему ты не спрашиваешь, зачем я всё это тебе рассказываю?

— Чтобы вы не перестали рассказывать, — я не медлила с ответом.

— Не перестану, раз уж решил.

— Тогда почему?

Снова длинная пауза.

— Потому что так и не разобрался в истории появления твоей магии. Может, тебя подтолкнет моя? Или я делаю ставку на то, что сложно ненавидеть, когда лучше понимаешь.

Я продолжила его же объяснение:

— Или вам все-таки тоскливо. Из-за Арлы. А когда человеку тоскливо, он хочет говорить — иногда без разницы с кем, лишь бы слушали.

Улыбка проскользнула всего на секунду. Он не стал отрицать или соглашаться, а просто вернулся к тому месту, на котором прервался:

— Мне было пять, а чтение давалось невероятно легко. Настолько, что старый сосед заподозрил какую-то сверхъестественную силу — стоило мне раз показать письменный знак, чтобы я запомнил. Буквально через несколько уроков читал на уровне взрослого человека, иногда даже не понимая смысла написанного. Меня окружали бедные и малообразованные люди, они увидели какой-то дар чтеца, а во всей деревне нашлись только детские сказки и романтические истории. Они несли книги к нам в дом и умилялись — уверен, я выглядел умилительно. А у меня включилась какая-то жажда: еще, еще, еще. Через время, когда я осилил всё, начал просить отца купить в городе другую литературу — любую другую. Но денег на это не было, потому отец иногда просто одалживал книги в соседних селах, уже на полном серьезе считая, что его необыкновенного сына ждет блестящее будущее в столице. Говорил с гордостью матери, что когда-нибудь я сумею стать ученым или библиотекарем. А она только смеялась… Но на самом деле просто боялась об этом мечтать.

Ринс отвлекся и потер рукой закрытые глаза. Но мне не пришлось торопить — он продолжил сам:

— Через некоторое время начали происходить странности: отец побил маму, с которой раньше даже не ссорился, старший брат вообще ни с того ни с сего переехал жить к сельской шлюхе. Но это были только эпизоды. Никто не придал им значения, ведь срывы со всяким случаются. А мне было пять лет, я уж точно никаких выводов не делал, вовремя прячась и пережидая короткие бури. Заинтересовался мною заезжий лекарь. Он долго рассматривал мои глаза, но тогда они были темно-карими — в точности, как у южанки-матери, такое там не редкость. А потом начал отчаянно советовать отвести меня в орден и показать магам: мало ли, не обнаружится ли в чаде росток черной магии. Родители перепугались, но знали, что обязаны это сделать. Они до самого утра обсуждали с лекарем все возможности, спрашивали совета, и тот старался их успокоить — рассказывал, что даже в самом худшем случае меня лишат глаз, об этой боли я быстро забуду, но потом научусь ориентироваться без зрения. Лекарь все причитал про книги и чтение, ужасался моему стремлению проглотить любой текст, что прежде других только умиляло, его прямо зациклило на этом. Конечно, я подслушивал, а уже в ту пору отличался исключительной памятью, потому хоть сейчас смогу воспроизвести многие его фразы почти дословно.

Я все-таки перебила, почувствовав очень важный момент в его рассказе:

— Подождите… Я не поняла про чтение, айх. Что с ним было не так?

— Черных магов не просто так называют чернокнижниками, Катя, — ответил Ринс. — Совсем не потому, что мы черпаем знания из плохих книг, но сам наш талант раскрывается во время чтения. Это название просто совмещает зарождение черной магии и книги — вообще любые книги. Если бы меня не начали учить грамоте, то никакой силы никогда бы и не проснулось. Сами эти знаки что-то меняют в разуме, если есть предпосылки, включают тот самый резерв. У белых магов все происходит совсем по-другому, потому они никогда и не называются белокнижниками, например. Белые могут быть и безграмотными, а книги им нужны для изучения заклинаний, но никак не для пробуждения силы. Лекарь еще спрашивал родителей о том, не стал ли я сильнее и здоровее после того, как освоил грамоту, после чего мама вообще разревелась.

До меня доходил смысл — и его запрета на мое чтение в том числе, потому я уже говорила эмоционально, стараясь узнать еще больше:

— Любые книги?

— Любые, просто с разным результатом. Даже если бы я читал по кругу сказку «О том, как дед Лазор вишенку посадил», мой резерв всё равно бы открылся. Но книги, наполненные магической силой, повлияли бы резко, вызвав скачок. Вот в связи с этим у меня и вопрос: какого демона ты залезла в мою комнату? Будь я на твоем месте, то сначала прошерстил бы библиотеку для слуг. Тоже нарушение приказа, но риска меньше. Выходит, ты или глупа до безрассудства, или лезла сюда за совсем другим.

Да нет, в библиотеку-то я как раз в первую очередь и подалась… Но никакого всплеска не ощутила, как и описанной жажды к любым текстам. То есть я не чернокнижница? Судя по рассказу Ринса, именно так. И ведь заклинание, унесшее меня из его комнаты, было белым. Но ясно, чего он опасался. Я высказала первое, что пришло в голову:

— Я приходила за амулетом! Помните, тем самым, который мог бы меня утащить к айху Ноттену? Очень хотелось проверить еще раз. Думала, вдруг без вашего присутствия я не буду волноваться, и он сработает.

Ринс широко улыбнулся, как если бы не поверил ни одному моему слову. Но поддержал:

— А на кой бес тебе к Ноттену? Как утащило бы, так назад бы и притащило. У нас беглые рабы долго не бегают, особенно от меня.

— Ну… проверить просто.

— Получилось? — он явно издевался.

— Как видите, — я уставилась в потолок. — Проверила, убедилась в тщетности и ушла восвояси. До вашего возвращения!

— Какая интересная история, а ведь я не просил пока сказок. Тогда второй вопрос. Весь мой шкаф пропах твоим запахом. Там ты что делала? Амулет проверяла? В белье рыскала? Зажмуривалась в экстазе и ныряла в мои рубашки?

— Что?! — я возмутилась вполне праведно.

— А что? Я тебе подкидываю варианты, чтобы было проще выбрать хоть какой-то довод.

Не верит. Оно и понятно. Но любое объяснение, даже с нырянием в экстазе, звучит менее опасно для меня, чем настоящее положение вещей. Не стану же я признаваться в том, что не только сперла у него книгу, но и с помощью «чистого дыхания черного мага» разыскала нужное белое заклинание? Потому я просто сменила тему:

— Айх Ринс, а что было дальше? Ну, про ваше детство.

— Я надеялся, что мы будем хотя бы обмениваться вопросами и честными ответами.

— Чего в этом мире стоит надежда, — я вздохнула и заметила: — Вы что-то совсем фигово выглядите. Может, Ноттена позовете? Или мне его родовое имя скажите — я попробую.

— Чтобы он десять раз повторил, что был прав? Ни за что. Тебе я имя не скажу, а то ты начнешь звать Ноттена по три раза на дню, а у него и без тебя работы навалом.

Досадно. Я предложила другое:

— Отвар из…? — я вспомнила о распоряжении Ноттена, но не название травы. — Сделаю, если объясните как.

— О, ты где-то достала яд? Поднажми, Катя, в твоей заботе постоянно звучит подтекст.

— Да какая там забота, — я даже не пыталась изобразить — только рассмешу ложью. — Просто хотела услышать историю дальше.

Он как будто задумался, а после посмотрел на меня своими черными глазами. Легкое возбуждение я ощутила, но оно было вполне контролируемо — никакого желания стащить с себя и с него всю одежду, просто отмечалось внизу живота тяжестью. Видимо, он действительно истощен, раз даже эту силу не излучает.

— Есть один способ поставить меня мгновенно на ноги, Катя. Девственница, готовая добровольно отдать невинность. В этом процессе высвобождается тьма энергии.

Я напряглась:

— Не знаю ни одной девственницы, айх! Вообще сомневаюсь, что в этом замке при ваших порядках они могли бы быть.

Он тихо рассмеялся и перевернулся на бок в мою сторону, снова закрывая глаза.

— Я чую одну неподалеку, но она скорее себе язык откусит, чем пойдет на излечение ненавистного айха таким путем. Я мог бы ее заставить, но в этом случае вся энергия просто разлетится к бесам — а сейчас я вряд ли хочу получить удовольствие без пользы. Ладно, тогда отвар из эсирны. Где-то в столовой ее можно найти среди банок на полке, просто завари кипятком.

Я мигом села:

— И тогда вы продолжите рассказ?

— Вполне вероятно. Кстати, добавь еще что-нибудь от несварения. Похоже, твое проклятие сидит где-то внутри, мое дыхание с ним все еще не справилось.

— Шутите? — я вопросила почти с надеждой на отрицательный ответ.

— Шучу, конечно. Хотел ощутить всплеск твоей радости. Во мне столько магии, что от черных проклятий я застрахован. Если только мне не попадется кто-то сильнее меня самого. И да, кстати, твое проклятие — именно черное. Не странно ли?

— Я лучше пойду. Отвар готовить.

И на самом деле побежала, собираясь вернуться как можно быстрее. Сейчас айх Ринс слаб и почти безопасен, а настолько продуктивного общения между нами и близко не случалось. Я собиралась использовать его настроение до тех пор, пока он может говорить. Раз уж прикончить сразу не получилось, нужна информация, чтобы в следующий раз не оплошать.

Ринс лежал в той же позе, вообще никак не отреагировав на мое возвращение. Может, уснул? Я стояла, не зная, куда поставить большую кружку с заваренной травой. Вздрогнула от голоса:

— Да не работают твои проклятия, Катя. Но ты не умеешь сдаваться?

Я огляделась, будто собиралась обнаружить в покоях еще одну Катю, и ответила недоуменно:

— Я вас сейчас не проклинала…

— А-а, значит, у тебя просто взгляд такой тяжелый?

Шутит он, что ли? Нашел тоже время. Ринс медленно сел, лишь после открыл глаза. Взял у меня кружку, сделал только маленький глоток и поставил прямо на пол.

— Не помогает? — без любопытства поинтересовалась я.

— Как мертвому припарка.

— Тогда зачем вы просили его приготовить?

— Хотел узнать, как ты среди десятков подписанных банок с травами найдешь нужную, ведь все кухарки сегодня отдыхают, а ты наш письменный язык не знаешь. И гляди-ка — это действительно эсирна.

Я, уже в который раз, застыла на месте. Мне даже в голову не пришло, что это была проверка! Я просто взяла банку с нужным значком, даже не отметив этого факта в сознании, так торопилась. Возможно, побледнела, но все же выдавила:

— Туда как раз Найти забежала, она помогла.

— То есть если я сейчас позову сюда Найти и задам тот же вопрос…

Судя по его улыбке, он уже все понял. А когда ты точно знаешь, что у следственного комитета есть доказательства, то линию защиты надо строить с их учетом:

— Не было там Найти, — я вмиг успокоилась и собралась. Не первый и не последний суд в моей жизни, по всей видимости. — Соврала от волнения. Похоже, я смогла прочитать название травы точно так же, как читала бы на родном языке. Или так же, как разговариваю сейчас с вами, не задумываясь о значении слов. Возможно, я все-таки умею читать ваши книги? Мы можем это проверить.

— Можем, — неожиданно легко согласился он. — Но все-таки вначале тогда вернемся к моей истории. Чтобы ты до конца поняла, почему я поставил такой запрет.

— С огромным удовольствием! — мне не пришлось преувеличивать.

Я огляделась, а потом обошла кровать и легла на прежнее место. Так говорить проще — располагает к искренности. А мне было крайне важно не пропустить ни единого слова, даже если собеседник перейдет на шепот. Ринс вновь улегся на спину и закрыл глаза, прижав кисть тыльной стороной сверху, будто у него болела голова.

— В общем, разговор родителей с лекарем я некоторое время слушал, но мне стало скучно — я почти ничего не понимал кроме того, что с моими глазами что-то не так. Зато интересно мне было другое: сума лекаря была забита книгами. У меня задолго до того включился голод, я готов был читать что угодно, лишь бы не на десятый круг одни и те же деревенские книжки. Долго мялся, но все же выудил из его мешка потертый талмуд. Я не был воришкой, но возможность прочитать что-нибудь новое сводила с ума. Я, очень стыдясь своего поступка, утащил книгу в комнату — решил быстро прочитать, а потом вернуть лекарю и извиниться за свой поступок. И так увлекся, что даже не заметил, что гость еще до рассвета покинул деревню.

— То есть вы были преступником уже в пятилетнем возрасте? — не удержалась я во время паузы.

— Примерно так, — Ринс слабо улыбнулся. — Но если ты когда-нибудь ощутишь тот же голод к любым записям, то поймешь, что вряд ли в том возрасте я мог ему противостоять. Украденная книга сильно отличалась ото всех, что мне попадали в руки раньше. В ней описывались болезни и способы лечения, органы внутри человека и их работа, способы отличать проклятия от хвори, и многое другое. Я значения многих слов не знал даже приблизительно, написана она была каким-то старым языком, с исковерканными словами, которые в обиходе уже так не звучат, но впадал в самый настоящий экстаз от самого процесса. Я пересел в подвал к банкам-склянкам, чтобы добрая мама, если застукает, не отправила погулять или помочь по хозяйству. И уже вечером того же дня произошла беда.

Я приподнялась на локте, чтобы смотреть на его лицо. Догадалась:

— От книги и произошел тот самый всплеск?

— Да, резкий скачок, — Ринс продолжал говорить бесконечно спокойно. — Отец убил мать, а потом и среднего брата. Примчавшиеся на помощь соседи смогли его уложить топором, но потом началась настоящая бойня. Я сквозь узкое подвальное окошко видел, как старые друзья режут друг друга, как прямо на улице насилуют женщин, поджигают дома с запертыми там людьми. Не имею представления, что стало с последним выжившим. Может, спятил и поспешил убраться с пепелища, чтобы утопиться в болоте. Иногда я жалею о своей хорошей памяти — я бы предпочел забыть, как бесы знают сколько времени трясся в подвале и мочился в штаны. Потом все-таки выбрался и пытался разбудить мать.

Спину обдало холодом, у меня даже руки задрожали.

— Айх, то есть всплеск черной магии может убить всех вокруг?

— Именно. Далеко не сразу я вспомнил о каких-то словах лекаря, его рассказы о чернокнижниках и смог их сопоставить с произошедшим. Решил, что каким-то образом всех проклял, а проблема была в моих глазах. Схватил обугленную головешку и прижал к глазу — она уже не горела, но стало невыносимо больно. Зашипели слезы, очень плохо пахло, до рвоты, а я все держал и держал. Такой же упрямый, какой иногда бываешь ты. Мне казалось, что если я прямо сейчас все исправлю, то мама проснется и сильно меня обругает. Ко второму глазу так долго прижимать уже не смог. Моя теперешняя сила воли уже не такая, как была тогда. Сейчас я бы уже смог сделать подобное, если бы пришлось, а тогда только ныл и не мог совладать с руками. Даже с одним глазом до конца не справился.

Тон Ринса ничуть не изменился, в нем не появилось напряжения, но о себе я того же сказать не могла:

— И что вы делали дальше?

— А что делать? Побежал без оглядки — в другую деревню, чтобы позвать на помощь, хотя никогда раньше не добирался туда пешком и в одиночку. Но был готов умереть на этом пути, только бы не остаться в тоске среди горы трупов. Левый глаз опух и не открывался, это мешало. В соседнем селе поначалу ужасались над моим обожженным лицом — спрашивали, какой же изверг такое сотворил с ребенком, а я в ответ мог лишь ныть и блеять. Повязки какие-то из травяной каши к глазам прикладывали, успокаивали. Но я за время пути немного пришел в себя, потому сообразил, что и с ними произойдет то же самое. Бабка там какая-то была — она ко мне с этими вонючими повязками и лезла, назойливая до раздражения, орала истерично и в слезы бросалась, а я испугался, что и она умрет. Вроде как определил для себя последнюю каплю: вот если и эта бабка с повязками из-за меня умрет, то после этого я и сам больше не смогу дышать. Потому как только появилась возможность, убежал уже и из той деревни. В лес. Лето было, тепло, а я вообще направления не выбирал. Там и жил.

— В лесу? — не поняла я. — В пять лет?

— Ну, мне почти шесть исполнилось, — Ринс улыбнулся будто бы себе, как-то задумчиво. — Не знаю, когда люди обнаружили мою родную деревню, как именно поняли, что там произошло. Вполне возможно, что лекарь на обратном пути заехал — ему-то уже несложно было свести факты. А я какие-то пещеры нашел, в лесу ягоды собирал. Сейчас сам удивляюсь, почему не околел — не от голода, а от одиночества. Последнее меня убивало больше всего остального. Тогда я лоскутом от рубашки перевязал себе глаза и учился видеть так. Мне очень хотелось вернуться к бабке с повязками, но чтобы ей этим не навредить. И только после этого, то есть через несколько недель, пошел к селу. Но там, как оказалось, меня уже ждали. Мне хватило ума побежать обратно, но я помню крики: «Это он, чернокнижник! Вон он, бей!». На меня охотились, как на зверя. Но среди них не было магов — они не могли ни поймать меня, ни подойти слишком близко: я или прятался, или снимал повязку. Даже во сне научился слышать издали слово «чернокнижник».

Я понимающе кивнула.

— Так вы были обычным ребенком, а плохим вас сделала людская жестокость?

— Плохим? — он искривил губы. — Какое интересное определение.

— Вы понимаете, что я имею в виду!

— Ладно, сделаю вид, что понимаю. Это была не жестокость, а страх. Я был больше их всех вместе взятых, такого люди не переносят. И нет, предпосылка неверная. Есть такие люди — выживанцы. Они будут выживать любой ценой, каких бы жертв это ни потребовало. И однажды я, замерзая осенью в своей изношенной одежонке и скуля от жалости к себе, вдруг понял, что мама не сидит рядом с Богиней и не смотрит на меня, не просит Богиню помочь мне или хотя бы быстро прикончить. Нет ничего, откуда можно ждать помощи, есть только я. Я, который выживет любой ценой. Не люди меня изменили, я изменился сам — превратился в другого человека, потому что такие как я — да и ты, впрочем — будут цепляться за жизнь всеми доступными способами.

Я вспомнила о том, что Ринс об этом уже упоминал один раз. Вероятно, он и меня причисляет к этому же сорту — «выживанцы». Что ж, спорить бессмысленно.

Айх не ждал моей реакции, продолжая:

— И люди начали платить цену за мое выживание. Теперь я шел в села только ночью и старался никому не попадаться на глаза. Сначала я воровал только книги — уже понял, что они и лечат, и дают силы. С двумя томами по политике какой-то страны я вдруг перестал замерзать, а воровать стало еще проще. Позже я уже и охотился — не охотился даже, а привлекал к себе живность, оставалось только сломать зайцу шею. И я ломал — одновременно ломалось и все, что было во мне раньше. За два года в лесах я освоил самый главный навык, который потом и стал крахом всех врагов против меня — я научился привлекать не только живность, но и бездушные предметы. Книги, как сама понимаешь. И теперь уже мог выбирать, какие дают больше пользы. Городские архивы здорово поредели на предмет ассортимента учебников по черной магии. Место жительства иногда приходилось менять, но не потому, что я боялся людей — со временем я перестал их вообще бояться. И убивал любого, кто только подходил на расстоянии ста шагов — не разбираясь, друг или враг. Но я выжил, значит, все делал правильно. Не знаю, когда мои глаза изменились — у меня не было возможности это узнать. Те два года сделали для моей силы больше, чем последующее обучение в ордене. Ты рассказывала о доме, в котором живут никому не нужные дети. Так вот, бывает еще хуже: когда ты был обожаемым ребенком, который за один день превратился во всеми презираемое животное под названием «чернокнижник».

— А как вы попали в орден, айх Ринс? — меня уже потрясывало от любопытства.

— В один момент я понял, что достаточно силен и могу больше не прятаться. Поселился в деревне в пять домов и с одними стариками. И я контролировал их всех. Я заставил их меня обслуживать, готовить мне, убирать, всех переселил в одну комнату, чтобы не упускать из вида. К сожалению, они не выдерживали тотального давления на психику, начинали болеть, а после умирали. Думаю, это работало как проклятие — я лишал из возможности мыслить, а делал просто куклами, которыми управлял, а проклятия рано или поздно высасывают из человека жизнь. Но там мне удалось вернуться в человеческий облик, поднабраться еще знаний и опыта. Самое главное, я научился контролировать всплески силы — даже когда я снимал повязку, то создавал просто общий фон, не слишком разрушительный и вовремя останавливаемый. Все-таки самым страшным из того, что случилось в моей жизни, было бесконечное одиночество. Среди ходячих кукол я хотя бы немного оживал. После того, как помер последний старик, я пошел дальше — к своему восхождению. В орден пришел уже в десятилетнем возрасте. Сказал, что готов к обучению и фактически поставил ультиматум. Да, я был готов к демонстрации силы. С гордыней, присущей только ребенку, выросшему практически в изоляции, но уже успевшим осознать свое могущество, я был твердо уверен, что в случае отказа смогу их уничтожить — тогда поселюсь в их замке и заполучу в арсенал все их трактаты. Конечно, мне это вряд ли бы удалось. Но, к счастью, учителя почти единогласно приняли меня. Черную магию держат в узде, способности у многих ограничены, детей чаще предпочитают убивать злобные соседи до того, как родители догадаются отнести их в черный орден. А в мире существует необходимость и черной магии — и тут перед ними появляюсь я, сильнейший на их памяти. Доказавший, что даже с целыми глазами всю мощь умею держать в узде, а о таком даже в их талмудах не писали. И за меня взялись учителя, чтобы я стал лучшим из них. И даже им я не позволял называть себя чернокнижником, просил об этом — у меня это слово неконтролируемо ассоциировалось с факелами, вилами и беспросветной тоской. Думаю, дальше очевидно — после ордена и путешествий понял, что тщеславие во мне требует подпитки. Я выбрал стать поддержкой короны, а не владыкой мира, — все-таки то ли наследственность добродушных родителей сказалась, то ли уроки учителей даром не прошли. Хотя не исключаю, что когда-нибудь мое тщеславие снова всколыхнется до желания завоевать и разрушить весь мир, — он вдруг тихо рассмеялся.

Но я юмора не уловила. На мой взгляд, люди сами создали его и сами же сделали его силу немыслимой. А потом просто решили, что с такой силой лучше не воевать, а дружить, потому готовы были предоставить ему любую должность. Взаимовыгодный договор. Короткий приступ жалости прошел быстро — да, сострадание к судьбе ребенка можно испытать, но мне ли не знать, в каких условиях детям приходится иногда выживать? Но почему-то не все из них становятся монстрами. Я стала воровкой потому, что у меня в ту пору не хватило ума для другого выбора. Отмотала бы время назад — поступила бы иначе. А вот Ринс, возможно, выбрал лучший из доступных ему вариантов. Он стал монстром, но монстром узаконенным. Как он там выразился? «Единственным, способным шагнуть за край в случае необходимости»… Да, вероятно.

Я чуть наклонилась и прошептала:

— А можно, я кое в чем признаюсь, айх?

— Только этого и жду. Я тут не просто так ведь откровенничал.

— А не накажете? Скорее всего, у вас тут с уголовным правом такая же беда, как со всем остальным, но чистосердечное признание должно учитываться в протоколе! А еще и отвар из эсирны должен учитываться… хоть вы и его и не пьете. То есть я обозначила свою готовность сотрудничать!

— Ну да. А до этого ты пыталась меня проклясть, — он снова говорил с мягкой улыбкой. — Катя, а давай сделаем вид, что ты уже заслужила любое наказание, а жива еще только по той причине, что я так решил? Так продолжай сотрудничать, своего же здоровья ради.

Я думала несколько секунд и решилась:

— Я… украла книгу из библиотеки и пыталась ее прочитать. Большинство значков мне сразу были понятны, смысл некоторых доходил постепенно, но не всех, — на этих словах Ринс открыл глаза и уставился на меня. Я проигнорировала всасывающую черноту и бегло продолжила: — Но никакого голода у меня не возникло! Ничего такого, как вы описывали. У меня не было даже близко неуемного желания читать и читать дальше, без разницы что!

— Точно? — он чуть нахмурился.

— Точно, — я сказала совершенно честно.

Он явно задумался:

— Ну, в этом ты вряд ли врешь. Если бы ты была из нашей породы, то из библиотеки вначале не смогла бы даже выбраться, думать бы ни о чем не могла, кроме как глотать все больше и больше текстов. Резерв годами может быть нетронутым, но когда он открывается, то противостоять этому невозможно.

— Это значит, что я не чернокнижница? — уточнила с надеждой. Как-то мне очень не хотелось принадлежать именно к черным магам, если есть выбор.

— Богиня знает, что это значит, — произнесено было так, словно он выругался.

Ринс снова ушел в себя, но мне явно было недостаточно:

— Теперь ваша очередь откровенничать, айх!

— Опять моя? — он будто изумился.

— Ну да. Вы признание, я признание. Я только что призналась. Теперь мне хочется узнать о ритуале…

Он перебил устало:

— Не сейчас. Кажется, мне все-таки нужно поспать. Или дай мне на все согласную девственницу, или оставь в покое, пока я не восстановлюсь.

— Поспите, конечно, — мгновенно выбрала я. — Спокойного дня!

Не знаю, смеялся он или нет, когда я уносила ноги из его спальни, или сразу отключился.