Глава 16

Виола

Почему я так легко согласилась? Все просто.

У меня бы не хватило кредитов на гостиницу, потому что аванс после двух недель работы мне еще не светил, а те небольшие деньги, что были скоплены, пришлось потратить еще в начале трудоустройства – на приличную спортивную форму, в которой ходила на работу.

Без этого, увы, никак не обойтись.

Поэтому я была вполне согласна потесниться в каморке со швабрами, но даже ее не выделили. Герберт же еще две недели назад пообещал, что не станет лезть в мою жизнь без необходимости, и выполнял это обещание, пока я сама его не позвала.

Так что глупо было играть в гордость, осознавая, что люди в данный момент действовали в моих интересах.

Как и обещал Сакс, спустя час и даже раньше, в квартиру приехали его люди. Из дома они позволили мне забрать только небольшую сумку с вещами и книгу по артефактологии.

Уезжала фактически босой – в одних тапочках. Потому что в последний момент выяснилось, что мои кроссовки, которые я всегда нахваливала за износостойкость, тоже оказались артефактными.

Машину Герберта заранее подогнал его робот-водитель ко входу, и теперь я ехала к инкубу домой даже без зубной щетки и расчески.

Предварительный срок, на который я останусь гостить в чужом доме, был озвучен в неделю, и теперь я пыталась сообразить – каково это, жить с мужчиной под одной крышей, пусть даже очень большой? Помня размеры особняка Сакса, я здраво прикидывала, что мы можем с ним даже не встретиться ни разу, если каждый решит не мозолить друг другу глава. Вот только к чему эти ухищрения?

Первым тишину в салоне нарушил Герберт.

– Тебе ведь утром на работу? – спросил он и, дождавшись моего кивка, продолжил: – Я выделю тебе водителя и другую машину, чтобы отвозил и привозил.

– А как же не привлекать внимания?

В голове мигом представились лица других тренеров школы или директрисы, если они увидят меня, выходящей из дорогого кара.

– Думаю, если ты будешь высаживаться в соседнем квартале, а не у порога здания, то все будет в порядке.

Пришлось согласиться, хотя такие «меры безопасности» выглядели смешно в свете опасений Герберта, что мною могут заинтересоваться криминальные личности. Правда, чем больше проходило времени, тем больше я убеждалась, что все наши домыслы лишь паранойя. И тем не менее, шприц с маячком все равно даже сейчас был в моей сумке.

В особняк инкуба мы приехали далеко за полночь, никаких долгих диалогов и провожаний спать. Роботы-горничные уже успели приготовить комнату, в которой я ночевала в прошлый раз, поэтому, отделавшись парой дежурных фраз, я отправилась спать.

Усталость сказалась быстро, я вырубилась, едва голова коснулась подушки, а утром проснулась от звука будильника на визофоне и мурчания Пятого, который уже вальяжно возлежал на соседней подушке.

– Извиняй, пушистый, – виновато развела руками я, когда кот попытался залезть ко мне на руки. – Времени в обрез. Пора работать.

За завтраком Герберт казался задумчивым, под глазами залегли глубокие круги, словно он не спал всю ночь, а когда он вызвался ехать в город на одном каре со мной, я поняла, что угадала.

– Я думал всю ночь по поводу артефакта-запонки, – начал он. – Ты сотворила его затем, чтобы я начал чувствовать хоть что-то к своим детям, но…

Было видно, что слова даются мужчине с трудом, словно он признавался мне в чем-то постыдном. И эта пауза была тому подтверждением.

– Что «но»?

– Я их боюсь, – вздохнул он. – Ты хотела, чтобы я испытал любовь, а я испытываю… наверное, страх. Многие из моих дочерей больны, брошены матерями, но я не знаю, как могу после всего просто явиться перед ними и сказать – я ваш отец, знал про вас все эти годы, но мне было плевать только потому, что вы родились девочками. А сейчас вот – передумал.

– В глаза смотреть им боишься? – догадалась я.

– И не только, – подтвердил он. – Не представляю, о чем говорить, как оправдываться…

– С чего ты решил, что придется оправдываться? Возможно, они будут рады твоему появлению. Их ведь бросили матери, такие дети цепляются за любое проявление любви.

– Я не умею любить…

– Научишься когда-нибудь. Еще два месяца назад ты не умел улыбаться, а сейчас вполне успешно это делаешь.

Говорила и сама не очень верила в свои слова. Точнее верила, но частично. Потому что не представляла, как можно поместить в свое сердце и любить сотню детей. И уж тем более не была уверена в том, что Герберта простят некоторые из них, особенно когда повзрослеют и поймут, кем был их отец.

Слово больно резануло сознание. К тому моменту, как дочери Сакса вырастут, его самого, скорее всего, уже не останется в живых, но, наверное, это не то продолжение разговора, которое от меня ждал Герберт.

– Думаю, тебе стоит хотя бы попытаться повидаться с дочерьми. Если ты не сделаешь этого, будет только хуже. Груз не свалится с души, если ничего не предпринимать.

Судя по выражению лица Герберта, он и так все прекрасно понимал, вот только отчего-то медлил.

– Я могу попросить тебя поехать со мной? – неожиданно спросил он. – Хотя бы просто побыть рядом. Может, подсказать, если что-то сделаю или скажу не так…

– О-оу, – рассеянно протянула я.

– Я всегда был уверен, что прекрасно знаю людей. Это легко, когда читаешь мысли, но сейчас… Как на минном поле. Помоги мне, Виола, пожалуйста.

Разве могла я отказать ему, особенно когда просят так искренне и смотрят прямо в душу. На мгновение я даже потерялась, утонув в этом взгляде, впервые поймав себя на мысли, что глаза у Герберта удивительно необычные. Серые и одновременно голубые, что вкупе со светлыми волосами и угольно-черными ресницами смотрелось колдовски-притягательно.

– Хорошо, – пробормотала я, с усилием вырывая себя из этого наваждения.

– Тогда отправимся сегодня. Я заеду за тобой после работы.

Машина высадила меня за два квартала до спортивной школы. Дальше день шел своим чередом, я занималась со своими крохами, в обеденное время сбегала в ближайший супермаркет и купила расческу с зубной щеткой. В идеале нужно было бы забежать и прикупить что-нибудь из одежды, но до первой зарплаты лишних средств у меня не было.

После обеда звонил Ричард, долго восторгался в трубку моими талантами, а после попросил прибыть к нему в лабораторию для дополнительных замеров. Но я была вынуждена отказать, попросив перенести встречу на другой раз.

Как и обещал, Герберт позвонил ровно по окончании рабочего дня, сообщил, где припаркован его кар и что готов меня забрать.

Когда я села в салон, выглядел инкуб неважно: нервно вертел в руках запонку, кожа на лице болезненно побледнела, да и сам он словно ссутулился. Слишком открытая реакция расстройства для такого как он – совершенно не контролируемая и одновременно обнаженная.

Тут же вспомнились слова матери, относящиеся скорее к житейской мудрости, нежели к психологии. Когда на папу накатывала хандра, на работе не ладилось, или еще какие-то неприятности, она всегда старалась его утешить, зная, что он ответит тем же. В один из таких дней, когда папа не слышал, она устало поведала, что мужчины только внешне сильные и что любой человек только снаружи старается быть железным, но каким бы ни был запас прочности, рано или поздно он иссякает. И если женщина может позволить себе быть слабой, то для мужчин – это убийственно для самооценки.

Поэтому иногда, если они падают, женщина обязана быть мудрой и должна помочь им подняться.

Наверное, поэтому сейчас я ощущала себя странно и отчего-то даже неловко. Во мне проснулось это дурацкое желание помочь Герберту, которого так непривычно было видеть таким.

Нет, не расклеившимся, не сломанным, а скорее потерянным и готовым треснуть, потому что, похоже, он действительно не знал, что будет говорить дочери, и переживал это гораздо сильнее, чем я могла даже подумать.

И опять вспомнились слова матери, на этот раз из лекций по психологии. Бесчувственность инкубов – защита их психики от схождения с ума, я же своим артефактом распахнула перед Гербертом дверь в огромный мир, прочувствовать который он был не готов.

Мы – обычные люди – учимся осознавать себя и чувствовать других не один год. Тренируем в себе способность воспринимать мир и окружающих адекватно, словно спортсмен мышцы, а на Сакса все упало разом.

– Все будет хорошо, – зачем-то произнесла я. – Ну не съест же тебя собственная дочь.

– Дочь – нет, но ее бабушка категорически против встречи. Когда я звонил сегодня, договориться о приезде, она ответила категорическим отказом.

Я удивленно подняла брови.

– И мы все равно туда едем?!

– Да. Вероника уже довольно взрослая. Она услышала разговор и в отличие от миссис Варинг очень даже хочет познакомиться с отцом.

– Тогда тем более не стоит переживать. Можно сказать, половина успеха операции уже обеспечена. – Я ободряюще коснулась руки Герберта. Большой и неожиданно обжигающе теплой.

– Боюсь, ее ожидания от меня не совпадут с реальностью.

Он не стал отдергивать руку, удивленно замер и уставился на мою ладонь.

– Приедем – узнаем, – улыбнулась я.

* * *

Натянутое молчание. Вот как я могла охарактеризовать эту встречу.

Мы сидели в просторной гостиной. Я и Герберт – на диване в дурацкий цветочек. Бабушка Вероники в соседнем кресле. Она сверлила нас злым взглядом и нервно поигрывала пальцами по подлокотнику, ее губы при этом были сжаты в настолько тонкую полоску, что я физически ощущала ту ненависть, которая от нее исходит по отношению к Герберту, а заодно и меня цепляет.

Ровно напротив расположилась Вероника. Между нами был только низкий стеклянный столик, который ради иллюзии гостеприимства сервировали чашками чая и печеньем, но к которым никто так и не притронулся.

Мой взгляд постоянно норовил упасть на ноги девочке, а точнее на инвалидное кресло, и я ничего не могла с собой поделать, отводя глаза в сторону, пыталась хоть как-то избавиться от этой странной неловкости, чтобы не пялиться.

И опять молчание, такое тягостное, что слышно жужжание мухи, которую тут же с грохотом прихлопнула мухобойкой миссис Варинг. Звук вышел таким громким, что от неожиданности вздрогнул даже Сакс.

Не шелохнулась только Вероника. Она смотрела на отца огромными глазищами из-под не менее огромных очков, прикусывала губы, а затем переводила взгляд на меня и почему-то морщилась.

– Значит, вы мой отец? – наконец нарушила тишину она.

– Да. – Герберт растерянно кивнул.

– И где же вы были все это время? – с обидой в голосе спросила Вероника. – Почему не пришли раньше?

Инкуб открыл рот и тут же его закрыл, переводя взгляд на меня в поисках правильного ответа. Вот только я и сама не знала, как можно объяснить правду ребенку.

– Просто у твоего папаши, – пришла на «помощь» бабуля, чем подлила масла в огонь, – кроме тебя, еще проблем и других детей полно. Не было ему до тебя никакого дела.

– Зачем вы так? – укоризненно заметила я, хотя не признать ее правоту было сложно. Еще десяток недель назад Герберту действительно было плевать. – Он ведь делает первый шаг для сближения.

Вероника вновь перевела взгляд на меня, и я тут же пожалела, что вообще подала голос.

– А вы его жена? – прозвучало обвинением, и я торопливо замотала головой.

– Нет. Я… – и тут же замялась, кто я Саксу. – Друг, наверное… Просто друг.

– Сильно красивая для друга, – не могла угомониться бабуля, отчего меня посетила мысль – вылить ей чай на голову. Все равно уже остыл.

– Вероника, – наконец нашелся со словами Сакс. – Раньше были причины, по которым я не мог к тебе приезжать. Когда ты вырастешь, возможно, сумеешь понять, но сейчас…

Вероника всхлипнула, а разговор явно пошел не по тому руслу, в которое я надеялась и верила.

Похоже, Герберт правильно опасался проблем, потому что девочку начинало нести.

– А к остальным детям ты ездил? Или ты меня бросил из-за инвалидности? Как и мать, считаешь меня дефектной?

– Нет! – Он вскинул руки и попытался ее убедить: – Дело не в тебе, скорее, во мне. Ты ведь уже слышала, наверное, о том, кто такие инкубы?

Если девочка и слышала, то виду не подала. Точнее, она отвернулась и теперь украдкой вытирала слезы под очками, чтобы мы не видели.

– А они-то здесь при чем? – сквозь всхлип спросила она.

– Я один из них, поэтому…

– Врешь! – резко вскинулась она, и я ее понимала.

Если откинуть эмоции, то на месте Вероники я бы тоже не поверила. Из газет, новостей, с экранов билбордов на нас, обычных людей, всегда смотрели инкубы, которые излучали уверенность, подавляли, заставляя восторгаться ими со стороны. Но что самое главное, Вероника, как и я когда-то, ни разу ничего не слышала про какого-то Герберта Сакса. Вот они, минусы пряток в тени.

– Не врет, – вступилась я. – Твой отец действительно инкуб, просто… мм-м… он болеет.

Еще раз смерив взглядом мужчину, поняла, что определила самую точную характеристику внешнего вида Сакса. Болезненная бледность, да и странности поведения – этим можно было оправдать.

Слова о болезни заставили Веронику замереть и утихнуть. Она напомнила мне крошечного котенка, испуганного и одновременно удивленного, который, настороженно прижав уши, смотрит и ждет, что же будет дальше. Кажется, для ребенка-инвалида любые слова о болезнях значили гораздо больше, чем любые оправдания.

– Чем болеет? – обратилась она ко мне, хотя логичнее было бы спросить напрямую у отца.

Вот с диагнозом у меня вышли проблемы.

– Я болею эмоциями, – все же ответил сам Герберт. – Обычными человеческими эмоциями. И только из-за них я сейчас сижу перед тобой, Вероника. Еще два месяца назад я был таким же, как и остальные инкубы. Меня не интересовала ни твоя судьба, ни судьба остальных детей. Но потом кое-что произошло, и я стал более восприимчив к тому, что вы называете чувствами. Это заставило меня многое переосмыслить и задуматься.

Вероника слушала сощурившись, внимательно, вдумчиво, явно боясь перебить, а вот миссис Варинг наоборот.

Она вскочила с места и перегородила Герберту обзор на дочь.

– Прекратите забивать ей голову! – Она ткнула пальцем ему в грудь и зло прошипела: – Я знаю, что вы делаете. Внушаете ей, так же как когда-то внушали и моей Кларе. Притворяетесь здесь добрым папочкой, но я знаю, какое вы чудовище на самом деле. Вы отняли у меня дочь, но я не позволю отнять у меня внучку!

– Ба! – где-то за ее спиной возмутилась девочка.

– Помолчи!!! – Она даже не посмотрела на нее, но продолжала сверлить взглядом Герберта. Вряд ли бы он стерпел подобное обращение, будь его прежние силы с ним, но сейчас Сакс был вынужден просто смотреть на женщину и слушать. – Не знаю, зачем тебе Вероника, но я никогда не поверю в проснувшиеся отцовские чувства. Убирайся сейчас же и шлюху свою забери!

Я вспыхнула гневом.

– Да как вы смеете?!

– Смею что? – Женщина развернулась ко мне и, сверкая глазами, выдала: – Я знаю про «спутниц» этого подонка все. Ни одна из них не отличалась целомудренностью.

– Хорошо же вы о своей дочери, – не сдержала язык за зубами я.

– Пошла вон!!! – рявкнула разъяренная миссис, и я поняла, что действительно лучше убраться.

Потянула Герберта за руку, хотя он отчего-то медлил. Смотрел на дочь, на ее бабушку, говорил, что очень сожалеет, что не собирался ничего портить.

Но что именно портить, я так и не узнала, буквально вытолкнула его вначале из гостиной, а потом из дома.

Где-то за спиной раздавались всхлипы миссис Варинг и ее тихие подвывания скорби о дочери. Похоже, своим появлением Герберт расковырял старую рану матери, потерявшей ребенка. Ничего удивительного, что пожилая леди стала «обороняться», она не хотела терять еще и Веронику.

– Мы никуда не поедем. – Стоило оказаться на улице, в Герберте тоже проснулось упорство тарана и упрямство. – Я должен поговорить и все им объяснить.

– Потом поговоришь, – покачала головой. – Пусть успокоится, смирится.

– Но я не могу уехать просто так.

– Они правильно сказали: тебя с ними не было много лет, еще какое-то время можно потерпеть.

Мы уже подошли к кару, когда позади раздался шум колес. Обернувшись, увидела девочку, которая ехала на коляске по плиточным дорожкам, энергично крутя колеса.

– Подождите, – тихонечко позвала она, спеша за нами.

Наверное, она воспользовалась тем, что бабушка все еще была в истерике, и сбежала.

Герберт замер как вкопанный, глядя на это зрелище. Я и сама ощущала неловкий трепет…

– Хотела спросить, – останавливаясь в метре от нас, произнесла Вероника, заглядывая в глаза Герберту. – Если теперь тебе не все равно, значит, ты еще вернешься за мной?

– В каком смысле? – переспросил Герберт.

– Бабушка ведь права? Ты скоро заберешь меня к себе, папа?

Герберт еще не произнес ответ, но в моем горле уже все пересохло, будто это я должна была сказать ребенку правду, которая ее не устроит.

– А ты хочешь уехать отсюда? – ответил мужчина очередным вопросом.

Вероника уже раскрыла рот, а я прекрасно понимала, на что будет давить маленькая, но все же хитрая девочка. Гербертом сейчас было слишком легко манипулировать, вот только последствия потом будут ужасными, и пусть меня считают стервой, но я была опять вынуждена вмешаться.

– Конечно хочу! – выпалила дочь инкуба.

– А бабушку на кладбище хочешь? – тут же грубо осадила ее я.

И Герберт, и Вероника воззрились на меня с непониманием и даже осуждением. Будто только что я пригрозила собственноручно убить старую леди, вот только сейчас я была голосом логики, призванным вернуть всем здравый смысл.

– Твой папа, конечно, может тебя забрать. Прямо сейчас посадить в кар, сложить кресло в багажник и увезти. Вот только подумай о своей бабуле, которая тебя растит и любит. Сейчас она бьется в истерике в гостиной, и ей даже некому принести стакан воды. Что с ней станет, если ты сбежишь?

Румянец вспыхнул на щечках девочки, и она прикусила губы, явно устыдившись своих непродуманных желаний. Я подошла ближе к креслу, села на корточки и взяла Веронику за руку, чтобы заглянуть в глаза.

– Твой папа обязательно будет приезжать к тебе чаще, но сейчас необходимо, чтобы твоя бабушка приняла его и простила, смирилась с мыслью, что теперь он будет появляться в вашей жизни. К тебе ведь часто приезжает дядя Ричард?

Я была отдаленно в курсе истории, что девочку навещали Стоун и вторая бабушка.

– Иногда. Он привозит много книг и хороших фильмов, – тихо ответила девочка.

– А миссис Варинг против его приходов?

– Нет. Она рада и всегда жалеет, что не он мой папа.

Я покосилась на Сакса, по лицу которого в этот момент пошли белые пятна. Да уж. Кто бы мог подумать, что тема станет столь болезненной для обоих братьев. Один бесплодный, второй чересчур плодовитый…. И бабушка, желающая невозможного.

– Вот и твой папа будет теперь приезжать и чем-то помогать. Бабушка однажды смирится с этим, и начнет тебя даже отпускать к нему в гости. Просто должно пройти время. Понимаешь, о чем я говорю?

Она кивнула.

И я облегченно выдохнула. Мне казалось, донести до нее эту мысль будет сложнее.

Наверное, правду говорят, что обделенные с детства здоровьем дети во многом вдумчивее и рассудительнее своих сверстников, и в то же время – более ранимые и обидчивые.

Словно в подтверждение моих слов из дома раздалось громкое:

– Вероника!!!

Девочка обернулась и несколько мгновений смотрела на дом, а после – снова в глаза Герберту.

– Виола права, – наконец сумел найтись он. – Я не хочу войны с твоей бабушкой, если можно сделать все иначе.

Губы девочки дрогнули, а ладони вновь легли на ободы колес, чтобы откатить коляску назад. Развернулась она молча, и было видно, что все же затаила обиду, но кое-что поняла. Наверное.

Через полчаса поездки в каре, которая прошла в полном молчании, я наконец нарушила тишину первой. На Герберта было смотреть больно, и я косвенно чувствовала за это свою вину. Нажелала, понимаете ли, детей своих полюбить.

– Как ты? – тихо спросила у мужчины.

– Думал, будет хуже.

Я вскинула бровь, потому что по мне, хуже было некуда, хотя впереди и мелькало нечто похожее на просвет.

– И теперь мне впервые в жизни хочется напиться, – дополнил Герберт. – Это обычно так происходит?

– Что именно?

– Так люди спиваются?

Невольно усмехнулась, представив инкуба-алкоголика. Взаимоисключающее зрелище.

– От одного раза редко. И что-то подсказывает, тебе это не грозит, даже если решишь выпить весь мировой запас виски.

– Ты переоцениваешь мое желание попробовать алкоголь. Оно не до такой степени велико.

Через час мы сидели на уже знакомой террасе в доме Сакса. Железяка-горничная сервировала столик к ужину и, кажется, получила сбой в программе, когда Герберт запросил что-нибудь покрепче. Было очень похоже на то, что ничего алкогольнее десертного ликера в доме никогда не водилось.

Но я ошиблась, когда железяка все же поставила на стол бутылку коньяка.

– Входит в рецепт некоторых блюд, – будто оправдываясь, пояснил робот.

Впрочем, меня это не особенно волновало, гораздо интереснее сейчас было посмотреть на пьяного инкуба.

– Хм… – осмотрев бутылку, озадаченно пробурчал мужчина и вскинул взгляд на меня. – Я, конечно, понимаю, что девушкам традиционно предлагают вино, но, может быть, составишь компанию?

Серьезно? Да я в жизни ничего крепче белого или красного не пила, даже страшно подумать, что со мной будет. Впрочем, Герберт с алкоголем тоже не сильно дружил.

– Ты сама сказала, что от одного раза ничего не будет, – словно подначивал он, хотя на коньяк и сам смотрел с огромным сомнением.

Наверное, я слишком податливая, потому что кивнула, решив, если не понравится, то от второго бокала откажусь.

– За знакомство с детьми, – прозвучал грустный тост, и я пригубила янтарную жидкость, точнее – влила ее в себя, потому что видела, как это делали посетители в баре.

Глотку опалило огнем, и я глухо закашлялась, испытывая единственное желание – запить еще чем-то.

В отличие от меня, инкуб оказался умнее и теперь, морщась, зажевывал лимоном.

– А говорят, еще благородный напиток, – произнесла я, едва сумела продышаться. – Да я сейчас огнем плеваться начну.

– А по мне вполне неплохо, – не согласился инкуб. – Если не спешить, то похоже на карамель.

Не поверила ни на йоту, зато в очередной раз убедилась, что у инкуба не только в голове иногда не все дома, но и со вкусовыми рецепторами беда.

Теперь за пьянством Сакса я наблюдала со стороны, сама же тщательно пережевывала хорошо прожаренный стейк.

Где-то на третьем бокале на террасу опять въехала горничная, спешащая что-то доложить.

– В подвале нашлось несколько бутылок вина. Возможно, даме будет предпочтительнее более легкий напиток.

Сакс взглянул на меня, я же пожала плечами.

– Неси, – согласился он. – И пробей по базе, с чем обычно пьют вино, и это тоже неси.

Спустя десять минут стол был заставлен сырными нарезками с медом и морепродуктами, а еще большой фондюшницей, которая занимала львиную долю стола. Искусственный интеллект отличился дотошностью, выяснив, что растопленный шоколад идеален под некоторые виды белого вина.

Пригубив чуть кисловатый напиток, я невольно зажмурилась, но все же это было намного лучше, чем коньяк.

– Виола, – отвлек меня Герберт, его лицо было расслаблено и в то же время серьезно. – Почему ты вмешалась, когда Вероника просила ее забрать?

Мне казалось, ответ очевиден, но все же пояснила:

– Дети – они иногда очень хитрые. Помимо собственной воли они часто хотят вещи, которые запрещены. То, что делала Вероника, – это манипулирование на чувстве твоей вины. Ты ведь его испытываешь?

Сакс пожал плечами:

– Наверное.

– Испытываешь, – утвердила за него я, – мне со стороны хорошо видно, и ей тоже. Но винить Веронику тоже нельзя. Ей многого не хватает в жизни, ничего удивительного, что она хочет немного сказки и чуда. Я так понимаю, ее болезнь неизлечима?

Сакс опустил голову.

– Именно так. Полная атрофия двигательных нервов нижних конечностей.

– И что, никаких методик?

– Никаких. Может быть, в будущем появятся.

Я отпила еще глоток и отставила бокал в сторону.

– А теперь представь, как для нее выглядит твое появление. Она никогда не видела отца, и вот он приходит. Говорит, что инкуб – а в нашем мире это сравнимо со всемогуществом, – поэтому ничего удивительного, что она хочет за тобой.

– Я бы мог многое дать ей…

– Дашь, не сомневаюсь. Образование, связи, но вот только забрать не сможешь.

– Почему? Это ведь не сложно.

– Остальных девочек ты тоже заберешь? Сколько их еще таких – больных и жаждущих твоего тепла и любви? Или заберешь одних, но оставишь других?

– Предлагаешь не создавать прецедента?

– Именно так, – кивнула и запила свой ответ вином. Потому что он был горьким и я сама себе противоречила.

Да, мне хотелось, чтобы Герберт любил своих детей, вот только теперь могло стать еще хуже. Взглянув на Веронику, я поняла одну странную вещь: инкуб был безоружен перед одной девочкой, а что будет, если таких жалостливо смотрящих станет десять?

Его действительно не хватит на всех. Ни одного человека не хватит, и правильнее всего будет найти какой-то иной выход. Сакс не сможет привезти всех в свой дом и тем более воспитывать, хотя каждая из дочерей, несомненно, этого захочет.

Мне почему-то вспомнился рассказ давно умершей бабушки, которая рассказывала, как мама, никогда не видевшая отца, иногда звала его во сне и обнимала плюшевого медведя. Она сама выдумала образ папы, любила его, и если бы был шанс, стремилась его найти. Но бабушка на вопросы о дедушке всегда отвечала «пространно»: «Не помню». Хотя уже с высоты своего возраста я думаю, ей было просто стыдно признавать ошибки своей бурной молодости. Все же целомудренностью в то время поколение не отличалось.

Грустную мысль запила очередным бокалом вина и заела сыром.

– И что ты предлагаешь делать? – спросил мужчина. – Твое мнение с точки зрения обыкновенного человека?

– Понятия не имею. Найми детских психологов, пусть они ломают над этим голову. Думаю, в каждом отдельном случае нужен свой подход. Хотя один совет точно дать могу.

– Какой?

– Не плодись больше. Хотя бы пока не разберешься в механике процесса.

Гербер вскинул правую бровь вверх и, кажется, впервые за вечер улыбнулся:

– В механике я натренирован. В ней нет ничего сложно.

– О-о-о, – не стесняясь сарказма в голосе, протянула я. – Не сомневаюсь. С таким-то опытом. Кстати, с высоты обрушившихся эмоций теперь самому-то за количество не стыдно? Или по-мужски гордишься?

– А это повод для гордости? – искренне удивился он и, повертев в руках бокал коньяка, отпил еще глоток.

– Еще какой. – Я закатила глаза, вспоминая мужчин из стриптиз-бара, а еще рассказы девчонок. Сама я была в этом вопросе не шибко подкована, но вот судя по подслушанным разговорам – каждая уложенная в постель девушка приравнивалась к взятию Вастилии. – Считается, что чем больше, тем лучше. Но по мне – это противно.

– Что именно «противно»? – опять не понял меня инкуб. – Всего лишь набор скучных монотонных движений, ничего особенного, вроде бы девушкам в процессе даже приятно.

Я поперхнулась очередным глотком вина. Как-то слишком неожиданно наш разговор с инкубом съехал на секс, а вот подробности выяснились неожиданно интересные.

– Хгм. А поцелуи? А ласки? Ну и по поводу приятно, мужчинам обычно тоже неплохо…

Сакс пожал плечами, как-то совершенно равнодушно ответил:

– Ну, предположим, никого я не целовал. Какой в этом смысл, только лишняя трата времени. Инкубская природа позволяла мне вполне обходиться без каких-либо ласк, что же касалось моего удовольствия… – Он явно пытался что-то вспомнить, морща лоб. – Ну так… ниже среднего. Похоже на занятия спортом, когда слезаешь с тренажера, отдыхаешь, и немного гудят мышцы, расслабляясь.

Слушала, раскрыв рот, а потом едва ли не с хлопком закрыла. Как девушка своего века кое-что о мужской физиологии я все же знала, но рассказанное инкубом в картину мира не вязалось.

В моем понимании мужчина испытывал удовольствие ВСЕГДА! И не такое, как в «тренажерном зале». Кроме того, некоторые возникшие вопросы требовали немедленного разрешения:

– У тебя было больше сотни женщин, и ты ни одну из них не целовал?!

Мужчина утвердительно кивнул, ни капли не стесняясь этого факта своей биографии:

– Ну да, а зачем?

Ответа на этот вопрос я не знала. Наверное, инкубу действительно было незачем целовать продажных женщин, вот только:

– Так ты вообще, выходит, никогда не целовался?

Вот сейчас, кажется, своим вопросом я заставила его смутиться, потому что «поцелуйный девственник» замялся с ответом, но все же кивнул.

– Обалдеть!

Такой неопытности не было даже у меня.

Мне похвастаться, конечно, тоже было особо нечем, но еще в старшей школе минимальную практику я себе заработала. И даже не на помидорах, а с настоящим мальчиком. Правда, это было реально больше похоже на тренировку, потому что романтической ерунды в голове по отношению к Фебу я не испытывала, скорее, спортивный интерес, тот самый, что гонит вперед, хотя бы просто попробовать. И все, что я могла вспомнить после поцелуя: приятно, хоть и не фантастично. Правда, одноклассницы, рассказывая о своих опытах, хихикая, употребляли другие характеристики: невероятно, феерично и сердце замирает. А я отмалчивалась, так же как и одноклассницы-суккубы. Вот у них-то опыт был точно впечатляющий, но они предпочитали не хвастать…

– Какая-то грустная жизнь выходит у инкубов, – немного успокоившись, резюмировала я. – Существование, подчиненное только разуму и логике. Никаких удовольствий, радости, даже секс у вас не как у людей. Как-то это неправильно…

– Или наоборот, слишком правильно. – В голосе Герберта я услышала горечь. – Природа избавила нас от человеческих пороков, но наградила другими. Вероятно, так проявляется равновесие. Будь мы иными, слишком легко кому-то из нас, и без того могущественному, захотеть бы получить абсолютно все. Посмотри на меня, как легко я попался на удочку эмоций и чувств. Это слишком огромный соблазн, и я не знаю, как бы вел себя и кем вырос, не будь лишен всего этого с детства.

– Значит, ни о чем не жалеешь?

– Возможно, жалею, но если об этом думать, слишком легко запутаться. Возникает много обид. На мать, даже на отца. Я стал лучше понимать Ричарда и одновременно не понимать остальных людей. От этого голова идет кругом, но происходящее становится все более интересным. Словно меня забросили первопроходцем в джунгли, и я иду сквозь яркие заросли, любуюсь экзотическими бабочками, цветами, а в следующую секунду меня может ужалить какая-нибудь дрянь и все испортит.

Я расхохоталась от столь непосредственной ассоциации, вот только Герберт подобрал удивительно точное определение жизни – джунгли, где каждый сам за себя, а жалящая дрянь может оказаться ядовитой. И кто знает, куда приведет Сакса его любопытство первооткрывателя.

– Когда-нибудь эта запонка тебя погубит, – честно и с прискорбием призналась я. – Когда я желала тебе научиться любить, не думала о возможных последствиях. Слишком иначе это выглядело в моей голове, но сейчас я понимаю, что эмоции делают слабыми таких, как ты, и во всем происходящем вижу свою вину.

– А я нет. – Он наполнил свой бокал новой порцией коньяка и отставил бутылку в сторону, явно решив заканчивать с алкоголем на сегодня. – Возможно, это самое удивительное, что происходило когда-либо с инкубом. Я не боюсь смерти, объективно понимаю, что мне осталось еще несколько лет максимум, но теперь мне хочется успеть еще больше: колонизировать Марсус, увидеть первые корабли с людьми, летящие к другой планете. Раньше это было просто галочкой в списке, теперь кажется гораздо большим. Хочется познать эмоции победы. Может, меня даже похоронят там.

Он возвел глаза к небу, а я закатила свои.

– Кто бы мог подумать, инкуб-романтик, который никогда не целовался, – съехидничала я, и в голове мелькнула шальная мысль.

О нет, Виола! Она не твое желание, это все вино.

– С поцелуями исправить не сложно, – задумчиво продолжал Сакс. – На инкубов никогда не действовали способности иллюзорниц. Теперь же мне любопытно, смогут ли они показать мне идеальную фантазию. Какая у меня вообще идеальная фантазия?

При мысли, что сидящего напротив мужчину будет первый раз целовать опытная суккуба, меня неуютно кольнуло. Не ревность и даже не чувство собственности. Откуда бы им взяться?

А чувство несправедливости. Это ведь я сделала Герберта почти человеком, а его губы попробует другая.

Отчего-то мой пьяный мозг был уверен, что право первой ночи, то бишь поцелуя, должно принадлежать именно мне.

Господи, о чем я вообще думаю?

Тряхнув головой, выбросила все эти мысли, но Сакс, словно издеваясь, продолжал рассуждать вслух, чем подливал бензина в мой и без того горящий ум.

Если бы я точно не знала, что он не мог сейчас читать мои мысли, то решила бы, что все подстроено.

– Хотя для чистоты эксперимента необходимо набрать фокусную группу, чтобы сравнить. Если первый поцелуй с иллюзорницей действительно станет идеальным, то он испортит все впечатление от более естественного процесса. Определенно нужно начать не с суккубов. Как ты считаешь, Виола?

– Советую вообще опустить планку и начать с помидоров. – Реплика вышла удивительно злой, я и сама не ожидала, что так прозвучит. Но, видимо, мне досталась роль той, кто объяснит Герберту вместо отца и матери, что есть вещи, в которых эксперименты недопустимы. – Ты одного не понимаешь: и поцелуй, и секс – это не движение мышц. Это нечто большее!

Я вдохнула побольше воздуха, чтобы попытаться описать тонкие материи, в которых сама толком не смыслила.

– Я вот никогда не влюблялась. Моей жизнью всегда был спорт. Но подруги рассказывали, что это прекрасное чувство, и когда я встречу нужного человека, за спиной словно крылья вырастут. Появится ощущение эйфории, такое сильное, что все счастье мира покажется ненастоящим.

– По описанию походит на действие тяжелых наркотиков.

– Помолчи! – зыркнула я, и Герберт с улыбкой на губах действительно заткнулся, похоже, моя воинственность его забавляла. – И здесь все зависит от второго человека, которого любишь, или который хотя бы нравится. Ни с кем другим поцелуи и секс не будут приятными. Они, как ты сам выразился, будут тренажерами. Вот смотри, я сейчас докажу!

Встав из-за своего кресла, я едва успела ухватиться за краешек стола, чтобы не рухнуть, потому что мир вокруг пришел в движение. Кажется, я все же перебрала вина, но это только добавило упрямства доказать свою правоту.

Неровной походкой я добралась до мужчины и зависла над ним, сидящим и смотрящим на меня в немом изумлении.

– Сейчас я тебя поцелую! – гордо заявила ему. – И вот увидишь, ничего не будет! Ни крыльев, ни эйфории!

Набрала в легкие побольше воздуха, задумчиво пожевала свои губы, фокусируясь на его. Красивые… Потопталась на месте и принялась медленно приближаться к лицу Сакса.

– О нет, дорогая! – Его руки уперлись мне в плечи, тормозя порыв. – Я не позволю тебе испортить мой первый поцелуй. Точно не так!

Он встал с кресла, все еще удерживая меня на расстоянии вытянутых рук и при этом уже нависая с высоты своего роста. Я тут же потерялась, понимая, что теперь смотрю на него снизу и чувствую себя удивительно крошечной, а в следующий миг уже прижатой к нему.

Дыхание Герберта пахло карамелью, самой настоящей. Не коньяком, а именно карамелью. Я скользнула взглядом по его губам и задалась неуместным вопросом: интересно, а какой у них вкус? Подняла глаза выше и встретилась с цепким взором. Мужчина внимательно изучал мое лицо, и в этот миг весь мой боевой запал дрогнул и исчез. Сердечный имплант словно пропустил удар, а я стушевалась, ощущая желание сбежать.

Но он не опустил.

Одна рука с плеча скользнула на мою талию, а вторая на затылок. Герберт притянул меня рывком, не разрывая зрительного контакта, опалил жарким дыханием и коснулся губами.

В тот же миг по позвоночнику, в месте, где касалась его рука, ударил разряд в тысячу вольт. Мне показалось, меня сожжет и оставит пеплом в его руках, потому что остатки разума испарились из головы, оставляя огненную пустыню, заполненную лавой.

Герберт солгал. Потому что невозможно целоваться в первый раз так, будто он последний…

Мне казалось, я даже протрезвела и чувствовала не крылья за спиной, а струны виолончели, вытатуированные на моей спине. Герберт бежал по ним пальцами вдоль позвоночника, словно желая извлечь звук неведомой мелодии.

Я едва сдержала стон. Разум вернулся на мгновение раньше, и я сомкнула зубы на нижней губе инкуба, заставляя остановить и прекратить. Вывернулась из его объятий и отскочила на метр.

Дыхание все еще было сбито, а на губах остался легкий привкус его крови.

На меня Сакс смотрел удивленно, и кажется, не ожидал такой реакции.

– Вот видишь! – гневно процедила я. – Никаких крыльев!

– Никаких, – подтвердил он.

– Вот и славно. – Я гордо задрала голову, хотя все мое естество желало скрутиться калачиком.

Это же надо – полезть целоваться к инкубу. Только сейчас до меня дошел весь смысл произошедшего.

– Уже поздно, я, пожалуй, пойду, – выпалила я и позорно сбежала, на этот раз даже не переживая о том, что обо мне подумают.

Как-то уже все равно.

Оказавшись в спальне, заперла за собой двери, будто за мной гнались, и попыталась отдышаться.

Черта с два у меня вышло.

Даже проклятый имплант в моей груди колотился, будто настоящее сердце. Лишь бы не сломался, зараза такая.

До сих пор я чувствовала на губах карамельный вкус поцелуя Герберта, а на спине натянутые струны. Но главное, никакой эйфории! Или как там описывали одноклассницы. С нужным человеком должно быть хорошо, мне же было – остро! На пике! Словно все приборы зашкалили и задымились от перегруза…

Дурацкий инкуб!