Глава 5-4

Дмитрий мало о чем успел подумать, пока шёл за князем, но цепким взглядом отмечал каждую деталь обстановки дома, и в какой-то момент даже залюбовался искусной вышивкой гобелена, на котором грозный медведище закрывал собой маленьких детей: девочку и мальчика, что выглядывали из-за его могучей спины.

Оскаленная пасть казалась настоящей: вот-вот и капля слюны упадет, а глаза животного словно огнем горели. Чудилось, еще немного, и зверь прыгнет, нападет…

Цесаревич моргнул, пытаясь прогнать наваждение, и вот с гобелена на него уже никто не скалился. Медведь будто принюхивался настороженно, и дети смотрели не с тревогой, а интересом.

Показалось, что ли?

— Простите за проверку и сомнения, — послышался глухой голос князя, а затем гобелен медленно начал подниматься под потолок. — Прошу, идемте.

Цесаревич только сейчас понял, что перед ним.

Гобелен — древний артефакт рода, стражник, считывающий намерения каждого, кто стоит перед ним, и будь в Дмитрии хоть капля зла или желания навредить, стражник бы напал. За гобеленом скрывалась дверь, ведущая к сердцу поместья: месту, в котором находился алтарь рода Галицкого.

С горечью цесаревич отметил, что таких могущественных артефактов осталось слишком мало, по пальцам одной руки можно было пересчитать. А будь такие у тех, кому не посчастливилось, возможно, несправедливо уничтоженных алтарей рода было бы гораздо меньше.

Но до главного, алтаря, они не дошли. Миновав тесный коридор, едва освещенный, вошли в одну из многочисленных комнат то ли подвального, то ли все же подземного лабиринта, где князя уже дожидались его старшие дочери с наспех заплетенными косами, но одетые полностью. Их мужья, и, наверное, доверенные помощники князя.

Всего Дмитрий насчитал пятнадцать человек и никак не мог отделаться от ощущения, что комната гораздо больше, чем ему показалось изначально. Дышалось свободно и легко. И это несмотря на то, что и его, и князя взяли в плотное кольцо.

Но лишь до того момента, когда на него устремились взгляды, и он должен был сообщить о страшном приказе государя. О гадких намерениях князя Шереметьева и войске, что тот вел за собой…

Когда-то давно Дмитрий уже испытывал подобные эмоции. Тогда у него из-под ног уходила земля, тогда чувства беспомощности и собственной бесполезности давили на грудь, заставляли кусать губы в кровь… Но тогда сделать он ничего не мог. Юнец, верящий, что отец никогда не отнимет у него мать!

Матушка умирала на его руках. Умирала, зная, что ее последнее дыхание останется с ним навсегда. Всю себя отдала, лишь бы защитить единственное дитя. Материнское дыхание будет живо в нем до тех пор, пока не придет нужда: спасет от смертельной раны. Но лишь единожды.

Цесаревич моргнул, прогоняя картины прошлого, вдруг с тоской и горечью осознав, что князя Илариона живым он сегодня видит в последний раз. Он такой же. Точно такой же, как его мать. Ни за что не войдет в число «спасенных», которых Дмитрий сможет увести за собой.

— На род Галицких идет войско, возглавляемое князем Шереметьевым. Государь приговорил ваш род. — Глядя прямо в глаза князю, сказал цесаревич. — Внука и вашего наследника император постановил отдать на воспитание Шереметьевым.

Он замолчал, оглядывая встревоженные, хмурые лица. Удивительно, но никто не закричал от страха и даже не позволил себе заплакать.

Никто.

— Думаю, нет нужды объяснять, что это означает. Вассалитет Шереметьевым. Ваш внук уже не будет иметь прав на родовое имя. Оправдаться не выйдет — вам не дадут и слова сказать, вы обвиняетесь в сговоре с вдовицей Варварой Морозовой, целью которого было убийство Ярославы Морозовой, пробудившей в себе Искру.

Тишина. Мертвая, страшная... Никто не проронил ни слова.

— Непричастны, — с глухим рыком вытолкнул из себя князь Галицкий.

Всю его фигуру обволокло родовой магией, подтверждая сказанное. Истина, которую невозможно исказить. Только не здесь, только не в самом сердце родового поместья.

— Я смог выиграть не больше часа. О том, что я здесь, не знает никто. Я рискую своей головой вместе с вами, — продолжал быстро говорить наследник. — Скоро сюда прибудет императорский отряд. Да что там... Целое войско! Я, цесаревич Дмитрий Рюрикович, говорю своё слово: я смогу спасти пятерых кровных родственников рода Галицкого, перенесу в безопасное место, и позже, когда это будет возможно, верну все причитающееся наследнику. Решайте!

Дмитрий дал князю обдумать его слова, а сам перевел взгляд на мужчин, крепко сжавших кулаки. На женщин, которые так и не проронили ни слезинки. С достоинством приняли удар судьбы и, затаив дыхание, ждали отцовского вердикта. Ведь было прямо объявлено, что цесаревич даже не всех детей сможет спасти. Внучек у князя Илариона гораздо больше пяти…

А вот внук только один.

— Мы благодарны вам за этот час. Это величайшая милость…

— Ничтожно мало, князь, — резко парировал Дмитрий. В груди неприятно заныло. Какой род, какие люди! Волевые, стойкие. Отданные на расправу императорским ублюдкам. — Мне стыдно, что не могу сделать большего.

— Вы уже сделали, мой император.

С этими словами князь преклонил колено и опустил голову. Вторя ему, на колени опустились все находящиеся в комнате.

— Род Галицкий присягает новому императору. Иного императора в этом поколении род Галицких никогда не примет!

Опущенные ниц головы охватила яростная волна магии князя, давя на плечи каждого его родича, заставляя опуститься ещё ниже, к самой земле.

— Не стоило, — устало произнес Дмитрий. — Я принимаю ваше слово и вашу верность, а теперь — решайтесь. Мне нужно место для пентаграммы, желательно возле родового алтаря.