Глава 12-2

— Которые могут стать той самой силой, что мне не доставало, — задумчиво подытожил цесаревич.

Дмитрий не спешил радоваться призрачной надежде. Последние триста лет все изломы контролировались короной. Император сам распоряжался добытыми священными камнями, которых, откровенно говоря, с десятка изломов выручено было не так уж много. За лето едва-едва три-четыре сотни набиралось.

Очередь на те камни великая и давно… На праздник Новолетия главам великих родов государь по самому крупному камню выдавал. Цесаревич и тот получал лишь три за все лето. А если б не угроза быть опозоренным на всю Русь, отец бы ему и одного камня не дал. Неужели народ благосклонно примет тот факт, что единственного законного наследника сам император обделяет? Императрицу Анну простые люди очень любили… Ради неё спускали с рук молодецкую удаль и балагурство цесаревичу. Пока спускали и прощали, списывая на утрату горячо любимой матушки и юность.

Это раньше чуть ли не на территории каждого княжеского рода изломы находились. В них и сами князья добычу вели, отдавая короне лишь десятину с полученного, и молодняк свой обучали охоте и добыче священного камня. А сейчас…

Изломов на всю Российскую Империю десять штук. Отчего так случилось — кто его знает... Но входы в старые изломы дымкой утренней исчезли одним за другим. А вместе с ними и дополнительная сила родов.

Священный камень — это не просто красивое название. Это средоточие силы Ушедших богов, которую впитали потусторонние твари. Чем выше класс твари, тем могущественнее камень с нее можно получить. А если очень повезет, то и два-три камня.

А там… Дмитрий на миг зажмурился, вспоминая, как прошлой зимой все накопленные за десять лет камни впитал, тогда-то и смог до хранителя рода достучаться, получить его благословение. Но этого было мало! Ничтожно мало, по сравнению с тем, что требовалось. Он наследник престола, в нем кровь самих Рюриковичей! Абы кто не может стать главой такого рода... Ослабленный, изголодавшийся по силе, не удержит священное пламя Жар-Птицы: и сам сгорит, и хранителя в безвременье отправит.

И понимал Дмитрий, прекрасно видел и знал, что не просто так отец его ослабляет... Что тому же князю Шереметьеву и семье его священных камней куда больше достается. А сделать ничего не мог!

— Не кручинься, государь, будет новый день — будет и новая пища. Погляди, как радуются тебе Галицкие, — тихий, мягкий голос Белимира успокаивающей дланью по сердцу цесаревича прошелся. Из дум невесёлых вынырнуть заставил да оглядеться. Пришли они в столовую, за празднично накрытый стол, и застыли на пороге. — Встреть их улыбкой, Дмитрий Иванович, подари эту малость.

— И верно, — цесаревич широко улыбнулся.

Трудно не улыбаться тем, от кого теплом за версту веяло. Стояли они у стола, никто не присаживался, а заметив Дмитрия, низко поклонились. И старшие, и младшие…

— Будет вам, поднимитесь. Рад видеть вас в добром здравии.

— Ясного неба, государь, долгих лет жизни… — княжна Милена вышла вперед и первой коснулась лбом руки царевича.

За ней остальные вереницей потянулись, каждый желал лично прикоснуться к государю, почтение свое выразить. Даже не до конца излеченные Михаил с Иваном…

Не мешал им Дмитрий, чувствовал, как успокаивается его сердце, как то тепло, что во взглядах и улыбках разглядел, по телу его разошлось нежной волной.

— Присаживайтесь, — махнул рукой цесаревич, и сам на почетное место был усажен. — Рассказывайте, как эти дни прошли…

Переглянулись княжны, да ничего сказать не успели, разом их дети загомонили. И не позволил Дмитрий отцам и матерям тех приструнить. Слушал и детский лепет, и не по летам взрослую речь от более старших дочерей, расслабляясь окончательно. Когда-нибудь и у него будут дети. Не меньше трех — точно! Детство оно на то и дано, чтобы искренность миру дарить, чтобы вот так бесхитростно в глаза смотреть и впечатлениями своими делиться. К тому же не на приеме они каком, в обители…

Несмотря на бойкую речь и желание получить внимание Дмитрия, ели дети аккуратно: кому-то княжны немного помогали, кто-то и сам справлялся. Смотрел на них цесаревич и не мог отделаться от мысли, что вот так в семье быть и должно. Вот так дружно, с заботой, любовью… Не сломило их горе, беда спину к земле не пригнула. И понимают дети, что как раньше уже не будет, что деда любимого больше не увидят, а все равно верят, что Вседержитель не оставит — все по его воле.

Не считал время цесаревич, шутил с детворой, кому-то и на тарелку сам еду подкладывал, и как-то незаметно вышло, что половина самых младших у него на коленях пересидела.

— Жениться бы вам, государь, — произнесла Арина и тут же ойкнула, ладошкой рот прикрыла, испугавшись собственных слов.

— Не со зла Аринушка то сказала, не гневайтесь, государь, — старшая княжна Милена на себя удар взять решила. — Непраздна она, оттого иной раз не может эмоции сдержать, да мысли свои при себе оставить. Но если позволите сказать…

— Говорите.

— Невероятно повезет жене вашей, государь. Детки к вам, как травинки к солнышку тянутся. Сердце ваше большое и доброе чувствуют…

Промолчал Дмитрий. Гневаться тоже не стал. Украдкой вздохнул. Жене его повезет… Ему повезет, если невеста окажется хоть вполовину так мудра, как его матушка. И не дай Вседержитель, если нравом в фаворитку отца пойдет — Гордиславу. Вот где и государство, и он сам наплачется.

«Повезет», — мысленно ухмыльнулся Дмитрий.

Власть, что то ярмо на шее: много ограничений, много ответственности, а свободы — глоток. Будь он простым мужиком, да хоть бы и князем каким, можно было бы о везении говорить, а так…

Где б найти ту самую, которая, как часто матушка говаривала, станет надежной шеей голове мужа?

— Будет на то воля Вседержителя — и мне счастье семейное перепадет, — мягко произнес цесаревич, прервав повисшее молчание.

И только заметил, что детей больше за столом и нет. Увели, пока он думал о словах княжны…