Глава 99. ФИНАЛ

В усадьбу Вяземских мы со Славой поехали в конце ноября, без малого через год.

Я не была там с тех пор, как нас увезли в Петроград. Все это время дом стоял закрытый, но раз в месяц туда наведывались слуги прибраться, а во флигеле постоянно жил сторож.

Имение я решила отдать Славе. Вместе с землями. У меня было довольно всего: два особняка, дом на Урале, мои вложения в акции. А у брата от отца не было ничего, кроме записи в метрической книге. Пусть будет хотя бы дом.

Слава ехать не хотел.

Сперва отказывался просто так. Потом ссылался на уроки. А за два дня до отъезда слёг с жаром, и я уже готова была всё отменить. Но Всеволод посмотрел на градусник, потом на Славу, откинул одеяло и достал из-под его бока горячую грелку.

Всеволод запретил ему черчение на месяц. И через два дня, как мы и собирались, поехали в имение. Муж же отправился вместе с князем Юсуповым в Псков. Приближался декабрь, и Государь хотел убедиться в надежности щитов.

Почему брат не хочет ехать, я понимала. Отец отдал его в приют, где били и морили голодом. А до того состоял в тайной связи с женщиной, которая не была ему женой. И которую он, кажется, и не намеревался делать своей женой, а значит, любые их дети становились незаконнорождёнными.

Слава не был глуп, а проведенное в приюте детство добавило ему недетской мудрости.

Я не собиралась возить его в родовую усыпальницу каждый декабрь. Но один раз съездить мы были обязаны. А брат должен был учиться, что иногда приходится делать не то, что хочешь.

Мы приехали, но сразу в дом не пошли. Вокруг было серо и сыро, как в тот декабрьский день, когда я очнулась в этом мире. Даже ветер шёл с реки, как тогда.

Я помнила этот ветер. Помнила, как он трепал вуаль, и как матушка щипала меня за локоть.

Почти год прошел.

В усыпальнице было тихо и холодно. Я прошла к плите, под которой лежал отец, и остановилась. Слава замер рядом.

Я не молилась и не говорила с отцом. Брат тоже молчал. Я смотрела на буквы, выбитые в камне, и думала, что этот человек оставил мне долги, матушку, дядю Леонида и угасающий род, а брата отправил в приют.

— Саша, — тихо позвал Слава. — Можно я не буду здесь стоять?

— Можно.

— Я тебя снаружи подожду.

Ссутулившись и спрятав руки в карманах пальто, он повернулся и вышел. Шаги его простучали по каменному полу и стихли.

Я осталась одна. Пробыла ещё немного внутри и вышла к Славе. Брат ждал меня на дорожке. Он смотрел вниз, на усадьбу, и ветер трепал ему волосы и поднимал полы пальто. Услышав меня, он обернулся.

— Это теперь твой дом, — сказала я, поравнявшись с ним.

— Мой? — Слава удивлённо моргнул.

— Твой. Бумаги уже готовы. Когда вырастешь, будешь здесь хозяином. Захочешь, поселишься. Не захочешь, продашь.

— Это ведь родовое имение Вяземских... — шепнул он. — А я не...

— Ты Вяземский ровно наполовину, — я перебила его. — И этот дом по праву твой. Я так решила, а я глава рода, не забывай.

Слава фыркнул и отвёл глаза. Уши у него покраснели.

— Хочешь посмотреть? — спросила я.

Он подумал, взглянул на дом и покачал головой.

— Сегодня нет. Можно в другой раз? Весной.

— Можно. Тогда переговорим со сторожем и поедем. Скоро стемнеет.

Вниз спускались вместе. Дорожка обледенела, и на середине Слава остановился и молча подал мне руку, как подавал обычно Всеволод. Я оперлась. Рука у него была ещё детская, но держал брат крепко.

В Петроград вернулись затемно. Сани качало, и к концу пути меня замутило так, что я вцепилась в полость и до самого дома дышала ртом. Укачало, подумала я. Давно со мной такого не было.

Ужинать я не стала. Велела подать себе бульону и села за стол, чтобы Слава не ел один. Всеволод был в Пскове, и без него в столовой было тихо и слишком просторно. Кот сидел на его стуле.

Слава ел много. После усыпальницы он, кажется, отошёл: рассказывал про училище, про то, что до каникул осталось две недели, и что потом у него будет много свободного времени.

Он помолчал и робко взглянул на меня поверх тарелки.

— Саша. А черчение...

— Нет.

— Я же только спросил.

— Ты наказан. Всеволод сказал на весь декабрь, значит, на весь декабрь.

Он вздохнул и уткнулся в тарелку. Я подождала, пока вздохнёт ещё раз, и добавила:

— К тому же на каникулах тебе будет чем заняться и без черчения. Мы поедем во дворец.

— Зачем?

— Государь хочет на тебя посмотреть.

Слава проглотил, что было во рту, и уставился на меня.

— А... зачем?

— Затем, что в тебе проснулся дар Оболенских, Слава. Может статься, как вырастешь, ты возглавишь новый род. Тебе присягать Государю и служить ему. Вот он и хочет поглядеть.

Слава смотрел на меня во все глаза.

— Новый род?..

— Ты об этом пока не думай, — произнесла я тише и мягче. — До этого ещё много времени. Я сказала, чтобы ты понимал: Государю не просто любопытно. Он хочет узнать, что ты за человек. Ты не только мой брат и наш со Всеволодом воспитанник. Помни об этом.

— Понял, — сглотнув, не слишком уверенно ответил брат.

Понял он, наверное, не всё, но кое-что понял. Слава попросил разрешения выйти из-за стола, и я отпустила. Кот спрыгнул со стула Всеволода и ушёл за ним.

Оставив бульон почти нетронутым, я перешла в большую гостиную. В новом доме она была вдвое просторнее, чем в старом.

О даре Славы я думала давно и не додумывала до конца, потому что мысль эта мне не нравилась. Никто в Империи не знал о даре Оболенских больше, чем Михаил. Никто не смог бы научить брата лучше. Это было правдой, и я это понимала.

Но я так же знала, что лягу костьми, но к Славе Михаила не подпущу. Никогда. Даже если Государь пожелает. Даже если прикажет.

К визиту во дворец Славу нужно будет готовить. Император хотел, чтобы его представили наследнику, и я не знала, как объяснить это брату так, чтобы он не испугался и не возгордился.

Этим мы займёмся, как Всеволод вернётся из Пскова. Он обещал, что через три дня, но в последнее время они с Юсуповым застревали там дольше, чем собирались.

С осени император отправлял их вдвоём, и они вновь сблизились во время этих поездок. Не так, как прежде, когда Всеволод служил, а князь приказывал. Иначе. Теперь они были равны.

Утром Слава, как обычно, с охраной отправился в училище, а мы с Лидией поехали смотреть дом под приют: бывший купеческий особняк в два этажа с флигелем и запущенным садом. Хозяин разорился и продавал его дёшево.

Времени у меня теперь было довольно. После того как кончилось следствие по Черкасовым, Государь перестал брать меня с собой всюду. Я по-прежнему бывала во дворце, но не каждый день, и уже не стояла за его креслом на всяком докладе.

Я превращалась в обычную статс-даму, и мне это нравилось. Появились часы, в которые я могла заниматься тем, о чём говорила в Тайном совете. Приютами.

Лидия сама попросила меня сопровождать. Сказала, что ей скучно.

Дом оказался лучше, чем я ждала. На втором этаже двенадцать комнат, а внизу просторная гостиная и столовая, которые можно было переделать в классы.

Деньги на приюты шли из ведомства, и тратить их я могла только с письменного согласия. Потому сказала хозяину, что дом мне нравится и что с формальностями я постараюсь управиться как можно скорее. Простившись с ним, мы с Лидией вышли наружу и осмотрели сад, а затем направились к калитке.

Мимо неё как раз пробегал мальчишка с пачкой газет и во всё горло кричал:

— Приговор князьям Черкасовым! Высочайше утверждён! Пожизненная каторга княжичу! Свежий номер!

Он свернул за угол, и его звонкий голос ещё долго слышался с соседней улицы.

Я смотрела ему вслед, пока Лидия не взяла меня под руку.

— Что же, — заговорила она, — едем обедать? А то вернётся Всеволод и опять тебя никуда не выпустит. Хоть наглядеться успею.

Я улыбнулась и ничего не ответила.

Лидия шутила, но половина Петрограда думала так же. После каждого возвращения мужа из Пскова я пропадала на день-два, и это заметили, ведь и он, и я постоянно находились на виду. В гостиных шептались, что князь Демидов-Вяземский ревнив, как мавр, и держит жену при себе. Я не разубеждала. Пусть лучше так.

Правда же заключалась в том, что поездки в Псков изматывали его страшно. Всякий раз он возвращался серый от усталости, и я оставалась с ним, чтобы понемногу «поправлять» своей магией. Он черпал мою силу и спал, а я сидела рядом. Об этом знали трое: он, я и Юсупов. И никто больше.

И я хотела, чтобы так оно и оставалось, потому, смущенно фыркнув, сказала Лидии:

— Едем.

Из Пскова Всеволод вернулся, как я и предполагала, на пятый день поздно вечером.

Я услышала, как Тимофей Иванович принял у него шинель, и муж пошёл наверх, перешагивая через ступеньку. Я вышла ему навстречу. Он был такой, как всегда после Пскова. Пахло от него морозом и дорогой.

Он обнял меня, уткнулся лицом в волосы и глубоко вдохнул, будто никак не мог надышаться.

— Саша, — сказал он мне в макушку. — Я дома.

КОНЕЦ