Глава 98

Судить Черкасовых Государь поручил особому суду. Присутствие вело следствие и само не могло судить. Собрание могло, но беспристрастным такой суд никто бы не назвал.

Потому семерых судей император назначил именным указом. Председательствовал князь Голицын. Остальных выбрали тайным жребием из родов, которых дело не касалось.

Заседания проходили за закрытыми дверями в Таврическом дворце. В соседнем зале с залом Собрания. Публику не пускали, но обойтись без шума, как хотел Государь, всё равно не вышло. Газеты печатали, что знали, а чего не знали, додумывали, и по городу ходили слухи. В гостиных говорили, что старого князя заковали в кандалы, и что Глеб помешался. Впрочем, последнее утверждение было недалеко от правды.

Император не появился ни на одном заседании, хотя его ждали. Юсупов докладывал ему в конце каждого дня на протяжении месяца, пока шел суд.

Черкасовы со своими поверенными сидели на длинной скамье. На руках они носили тонкие тёмные браслеты: оковы, которые глушили их магию. Между скамьёй и залом не было ни решётки, ни конвоя. Только двое жандармов у дверей.

Старый князь держался прямо, но за полгода поседел весь, до последнего волоса. Лицо осунулось, и от этого глаза стали ещё светлее. Он смотрел перед собой, на судейский стол, и ни разу за три дня не повернулся к залу. Как будто зала не было.

На Глеба я смотреть не хотела. Сказала себе это утром, одеваясь, и повторила, когда мы входили. И всё равно смотрела.

Он изменился сильнее отца. Светлые волосы отросли и были кое-как зачёсаны назад. Он сидел, опустив плечи, и держал руки на коленях, сцепив пальцы, и всё время разжимал их и сцеплял снова. Та его ленивая снисходительная улыбка из прежней жизни исчезла. В уголках губ поселилась опаска. Встреть я такого человека на улице, прошла бы мимо.

Весь первый день суда зачитывали обвинения против князя и княжича.

Преступлений накопилось изрядно, оттого и следствие шло почти полгода: нападение на автомобиль Руднева по дороге из приюта; нападение на меня и Всеволода у госпиталя; нападение на контору Руднева, когда двое тех, кого удалось схватить, были убиты той же ночью в тюрьме Присутствия; Новиков-Кирсанов и обман дяди Леонида; подставной гувернёр и похищение Славы; горка; нападение наёмников на особняк Ланских; Хорёк; показания Сабурова и его архив; сговор с Михаилом Оболенским; подкуп церемониймейстера Собрания; покушение на Государя; намерение разгласить сведения, являющиеся государственной тайной...

Дважды, пока читали обвинение, объявляли перерыв, и слушатели покидали зал. Выходили в соседнюю комнату, где подавали чай; говорили вполголоса и замолкали, когда я проходила мимо.

Целый день зачитывали, сколько раз меня пытались убить или похитить, и как Черкасовы охотились за моим братом. Это не могло не поменять то, как на меня смотрели. Даже старуха Обухова притихла и перестала коситься.

После окончания первого дня вместо дома мы поехали на Елагин остров. Здесь было безлюдно. Шёл одиннадцатый час, но не темнело. Мы дошли по дорожке до парапета и встали у воды. Перед нами лежал гладкий, серебряный залив, и солнце стояло над самой водой, не садясь.

— Ты заметил? — спросила я немного погодя, подставив лицо тёплому ветру. — Больше всего их сегодня задело нападение на дом твоего дяди.

— Заметил. — Всеволод пожал плечами и не отвёл глаз от залива. — Это же родовой дом. Там были дети, пожилые родственники. У каждого из нас такой есть.

Я подумала о своём тоже. О доме Вяземских, где я родилась и где в декабре очнулась в день погребения отца.

У каждого рода был дом. У брата не было никакого.

— Я хочу отдать загородное имение Вяземских Славе, — произнесла я вроде бы неожиданно, но, стоило сказать вслух, как я поняла, что внутри меня эта мысль зрела давно.

Всеволод повернул ко мне голову.

— Мне оно не нужно. А ему ничего не досталось ни от матери, ни от нашего отца. Пусть хоть дом будет.

— Это очень хорошая мысль, Саша.

Солнце коснулось воды и не стало садиться.

Мы отошли от воды и пошли дорожкой вдоль берега, под липами, где было ещё светлее, потому что низкое солнце било сквозь листву. Всеволод обнял меня за талию и прижал к себе, так что идти пришлось в ногу.

— Игнат просил передать, что в воскресенье его не будет, — сказал он немного погодя. — Внеурочное дежурство.

— У Игната? В воскресенье?

— Сам вызвался.

Я подняла голову. Муж смотрел перед собой и усмехался.

— Что?

— В Присутствии появилась барышня. Дознавательница. Первая, после январского указа. — Всеволод помолчал. — Игнат обещал рассказать подробнее.

— Правда?!

Я остановилась, и ему пришлось остановиться тоже.

— Какова она? Молодая? Откуда?

— Саша, я знаю ровно столько, сколько сказал.

— Ты должен был всё у него выспросить. Ты же дознаватель, Всеволод! А теперь я умру от любопытства, и ты будешь виноват.

Муж коротко рассмеялся.

— Как придёт к нам, сама у него всё и выспросишь. А я погляжу, станет ли он отвечать.

Я не сдержала фырканья. Добиться от Игната хоть сколь-нибудь связного рассказа будет непросто. Но я была настроена попытаться.

Всеволод притянул меня к себе, и мы пошли дальше.

Суд длился ещё месяц, до начала июля.

Никто никуда не торопился. Это тоже было распоряжение Государя: не гнать, а судить за дело, чтобы потом никто не сказал, что Черкасовых осудили за одну ночь.

— Думаю, он сделал выводы, — сказал мне Всеволод как-то вечером. — Из того, как велел брать Оболенских.

— Ты думаешь, если бы он приказал тогда арестовать князя Андрея днём, в обществе, всё прошло бы иначе?

— Не знаю. Но, по меньшей мере, не ходили бы десять лет слухи, что князь Юсупов вырезал целый род.

Именно в это истово, пугающе истово верил Михаил. Эта вера его и сгубила. Может, Всеволод был прав в своей догадке. Может, Государь хотел, чтобы на сей раз всё сложилось иначе.

Потому во время суда почти две недели заслушивали показания многочисленных свидетелей. Вызывали поверенного Руднева. Допрашивали Лисицына, который стоял красный, как мальчишка, и отвечал «так точно» на вопросы, где полагалось говорить «да». Заслушивали Игната. Под конвоем привели в зал и Никиту Сабурова. На Глеба он не взглянул ни разу, а вот Глеб на него смотрел.

Свидетелями выступали и Пётр Сергеевич Ланской, и мы со Всеволодом. Мужа допрашивали два бесконечных дня, а меня — меньше получаса, хоть и готовилась я к худшему. Ни про долг матушки Черкасовым, ни про глупую записку Глебу не прозвучало ни одного вопроса.

В начале июля вынесли приговор. Князя Черкасова лишили княжеского достоинства, имени и всех прав, и состояния. Его сослали на вечное поселение в Сибирь без права на помилование и возвращение. Глеба лишили тех же прав и отправили бессрочно на каторжные работы. Четверых из мелких родов, которых Черкасов привёл на Собрание, заключили в крепости на разные сроки. Имение и дома Черкасовых обратили в казну.

Княгине Черкасовой с младшими детьми дозволили жить в её родовом имении под надзором, с лишением права въезда в столицу.

Приговор подлежал высочайшему утверждению.

Князь выслушал его стоя, не шелохнувшись, и когда Голицын кончил, сел первым. Глеб остался стоять. Его тронул за локоть жандарм, и он сел тоже. А потом заплакал навзрыд, как ребёнок.

Я отвернулась, чтобы не смотреть, потому что глядеть на него было тошно.