Глава 97

На Урале яблони зацвели в конце мая.

Мы приехали за неделю до того. Сад одичал. Почти семь лет яблони никто не трогал, и они разрослись вкривь и вкось, сплелись кронами. Из деревни к нам пришёл садовник, и Всеволод показал ему, какие нужно обрезать.

Старый дедовский дом стоял на горе, как муж и рассказывал. Строили его давно, еще в позапрошлом веке, и был он ни на что не похож. Толстые брёвна потемнели от времени. Высокие окна выходили на три стороны. С высокого крыльца была видна бурная река, что бежала внизу. В первую ночь я не могла уснуть из-за её шума, а на третью уже не слышала его.

Отпустили нас на две недели. Всеволод хлопотал сам.

Время вышло подходящее. Следствие по делу Черкасовых закончилось, и суд должен был начаться в июне, когда Собрание распустят на лето и половина Петрограда разъедется по имениям. Государь хотел, чтобы шума было поменьше. Присутствовать на суде нам велели обоим, а до тех пор нас могли отпустить.

Из Пскова новостей не было. Мы ездили туда в апреле. Гул был тот же, что в феврале и в марте. Ни сильнее, ни тише. Больше ничего не менялось. Охрану удвоили, и теперь в городке почти безвыездно жил младший сын князя Юсупова и следил за щитами.

Так что всё, что могло ждать, ждало. И мы с мужем решили: когда, если не сейчас?

Жили мы просто. Из Петрограда привезли с собой только Тимофея Ивановича и мою горничную. Готовила нам Матрёна — женщина из ближайшей деревни. Она приносила по утрам молоко в крынке и густые сливки, в которых стояла ложка, и всё вздыхала надо мной.

— Барыня, голубушка, да на вас же смотреть страшно. Одни глаза. Откармливать вас надо. Кушайте, кушайте, я ещё принесу.

Слава в первый же день сдружился с деревенскими мальчишками, и они пропадали на реке. Строили корабль.

Всеволод по вечерам сидел в саду на лавке под самой старой яблоней. В одной рубахе навыпуск, без пояса, с босыми ногами в траве. Глядя на него из окна, я думала, что в Петрограде никто бы его не узнал. Не князь, не начальник охраны. Просто человек, который наконец оказался дома. Он сидел и ничего не делал. Смотрел на реку.

А я каждый вечер ставила на веранде самовар, и мы пили чай под стрёкот кузнечиков и птичье пение.

— А не возвращаться нельзя? — спросила я как-то мужа.

Слава уже спал наверху. Всё вокруг было белым. Яблони стояли в цвету, как невесты, и ветер нёс их лепестки к реке. От сладкого, густого запаха кружилась голова.

Я потёрлась носом о плечо мужа. Рубаха пахла дымом и травой. Я спрашивала просто так, ведь сама знала ответ.

— Сюда мы тоже вернёмся. — Всеволод накрыл мою руку своей. — Будем приезжать каждый год, как яблони зацветут. Это я тебе обещаю.

— Я согласна.

Мы помолчали, слушая, как внизу шумит река.

— А на будущий год можно позвать Игната, — сказала я. — И Лидию с Аркашей. Места здесь хватит. Лидия сад спалит, конечно, но зато будет весело.

— Лидию с условием, — отозвался Всеволод. — Пусть пообещает не трогать сад. Дядя до сих пор липы не восстановил.

Я засмеялась ему в плечо и подвинулась ближе.

— И Слава осенью пойдёт в училище. У него там друзья будут. Их тоже можно звать. Пусть на реке строят что хотят.

Всеволод обнял меня.

Мы просидели ещё долго. От реки потянуло холодом, самовар давно остыл, но никто из нас не хотел вставать и уходить.

— Через месяц суд, — заговорила я.

Щекой я почувствовала, как Всеволод кивнул.

Мы оба знали, что случится летом. Имя у князя и княжича отберут. Княгиня с младшими уедет и будет жить под надзором. Четверых из мелких родов лишат мест в Собрании и осудят. Про это спрашивать было нечего.

Спросить я хотела о другом. О том, что грызло меня последние месяцы, когда я сидела на допросах вместе с Государем и смотрела на Глеба.

— Ты обещал мне однажды, что убьёшь его.

Всеволод весь подобрался под рубахой, как собирался перед тем, как войти в допросную.

— Обещал.

— Ты ещё хочешь?

Муж не отвечал, и я успела подумать, что напрасно спросила, и надо было оставить это в Петрограде. Он сидел, глядя в белый сад, и я видела его профиль.

— Я ждал, что захочу, — сказал он наконец. — Думал, вот сейчас. Вот сейчас поднимется. И не поднялось. — Всеволод повернул голову и посмотрел на меня. — Мне не нужно его убивать, Саша. Он и так кончился.

Я кивнула.

— А тебе? — спросил он тихо. — Тебе нужно?

Шесть лет из прошлой жизни пронеслись перед глазами и исчезли. Как исчезает фотокарточка, когда переворачиваешь страницу в альбоме.

— Мне ты нужен, и больше ничего. Остальное с Глебом сделает суд.

Всеволод криво улыбнулся.

— Сделает. А я всё равно буду за ним приглядывать.

Над нашими головами зажглись яркие, крупные звёзды, каких в Петрограде я не видела ни разу. Я смотрела на них и думала, что уже через неделю мы будем сидеть в душном помещении на суде над Черкасовыми.

Но это будет через неделю.

А пока мы здесь.

— Пойдём спать, — сказала я и встала первой.

В одну из последних ночей я проснулась и не поняла отчего.

Всеволод спал, уткнувшись лицом в подушку. Было тихо. Только река внизу шумела, как всегда.

Я лежала и слушала её, и вдруг поняла, что считаю.

До сорока. Потом до тридцати семи. Потом снова до сорока.

Я села. Под ровным шумом воды в самом низу что-то медленно поднималось и опадало, и я успевала досчитать до сорока.

Две тысячи вёрст до Пскова.

Я встала, подошла к окну и открыла его. Потянуло прохладным воздухом и яблоневым цветом. Внизу блестела река. Я замерла, вцепившись в подоконник, и слушала. Потом всё исчезло. Оборвалось в один миг, и я оторопело моргнула и потрясла головой, пытаясь понять, не приснилось ли мне это. Я не чувствовала ничего, кроме холодных деревянных половиц под босыми ступнями.

Я закрыла окно и легла, прижалась к мужу и сунула ему между икр ледяные пятки. Он фыркнул в подушку, не просыпаясь. Потом нашарил одеяло, которое я скинула, и натянул на меня до самого подбородка. Развернул к себе спиной, обхватил поперёк живота и подтянул, пока я не вжалась в него лопатками. Он был горячий со сна, и я чувствовала, как в меня через рубашку входит тепло.

— Чего бродишь посреди ночи? — пробормотал он мне в волосы глухим, сонным голосом. — Спи, Саша.

Я лежала в кольце его рук, греясь, и слушала реку. Только реку. Ничего больше.

Всеволоду я не стала ничего говорить.

*** В Петроград мы возвращались поездом, и Слава всю дорогу не отлипал от окна.

Он был в восторге от этих двух недель. От реки, от мальчишек, от корабля, который в конце концов поплыл. Он сидел на диване напротив нас, болтал ногами и громко, захлёбываясь, перечислял, что было. Я слушала и улыбалась.

Вскоре он притих. Смотрел в окно и о чём-то напряжённо думал, хмурясь. Потом повернулся к нам и сказал весело:

— А ведь я мог бы туда вернуться. Прямо сейчас. В тот день, когда корабль поплыл. И ещё раз его спустить. И ещё.

Брат взглянул на меня и улыбнулся.

— Я же умею. Мне только надо захотеть посильнее.

У меня перехватило дыхание.

Вместо лица Славы я увидела Михаила в соборе. Вместо голоса брата услышала ядовитый шёпот Оболенского: «умрёте столько раз, сколько понадобится».

Я не могла выдавить ни слова. Передо мной сидел брат и улыбался, и глядел весело, словно придумал забавную игру, а в ушах у меня стучала кровь, и горло сжал в тиски костистый страх.

Только бы не напугать, взмолилась я мысленно. Он впервые спросил о своём даре. Впервые заговорил о нём без страха. И если я сейчас оттолкну, он замолчит на годы.

Но я и солгать не могла. Я сидела и молчала, и видела, как улыбка у Славы начинает гаснуть, потому что он ждал ответа, а я молчала слишком долго.

— Можно, — спокойно кивнул Всеволод. — Только скажи мне вот что. Если ты вернёшься в тот день и спустишь корабль ещё раз, он поплывёт?

— Поплывёт. Я же знаю, как.

— А мальчишки, с которыми ты его мастерил? Они будут знать, что он уже плавал?

— Нет. Для них это будет первый раз.

— Значит, они будут радоваться. А ты?

Слава не ответил.

— А ты не будешь, потому что один раз смотреть интересно. На второй уже меньше. А на третий ты будешь стоять на берегу и смотреть, как они радуются, и думать: ну сколько можно.

Всеволод дал ему об этом подумать и прибавил:

— Я знал одного человека, который так делал много раз. Под конец ему стало всё равно, плывёт корабль или тонет.

Слава смотрел на него очень внимательно.

— Это Оболенский?

Я вздрогнула. Всеволод — нет.

— Да.

— Он мой брат.

— Двоюродный. — Всеволод кивнул. — И дар у вас один. Но ты не он, Слава. Он возвращался, потому что не умел жить иначе. Не умел и не мог. А ты умеешь. Вот и живи.

Брат отвернулся к окну и сказал, глядя на лес:

— Я и не собирался. Я просто так спросил.

— Я знаю.

Через полчаса Слава уснул, вытянувшись на диване. Я укрыла его пледом и вернулась на своё место.

— Спасибо, — шепнула я, чтобы не разбудить брата. — У меня горло онемело, когда он спросил.

— Я видел. Он ещё не раз спросит, Саша. И не всегда я буду рядом.

Он не упрекал. Просто сказал, как есть, и я кивнула, потому что это была правда. Я смотрела на спящего брата и думала о том, что боюсь его дара больше, чем он сам. И что ему от этого страха не будет никакой пользы.

— Я с этим справлюсь, — пообещала я себе, мужу и Славе.