Глава 96

Остаток января ушёл на переезд, и это оказалось неожиданно приятным.

Я думала, что буду тяготиться хлопотами, а вышло наоборот: я в них ушла с головой и была этому рада. После Собрания, допросов и Петропавловки заботы о том, в какую комнату ставить буфет и какие шторы вешать в столовой, казались отдыхом.

Прислуги в новый дом требовалось вдвое больше. Я сама беседовала с кухарками, горничными и лакеями, а после Всеволод проверял каждого отдельно, и двоих, которые мне понравились, не взял.

К Славе по-прежнему приходили учителя. В новом доме он выбрал себе комнату с окнами во двор и попросил, чтобы ему поставили стол побольше, для черчения. Про пробудившийся в нём дар он не заговаривал, и я не торопила. Время у нас было.

С Лидией Ланской мы стали видеться и вне дворца. На это у меня тоже было время.

Сперва она отвела меня в кондитерскую на Невском, о которой, оказалось, говорил весь Петроград, и мы поели пирожных. Потом съездили за платьями. Потом была выставка. Потом каток. С ней было легко так, как не бывало ни с кем, кроме Всеволода.

И ещё одно я сделала в январе, на что прежде не находила сил.

Я написала матушке.

Не потому, что простила её. Просто я была теперь статс-дамой, приближённоц Государя, и отвечала не только за себя. За Славу. За нашу со Всеволодом семью, в которой пока было трое, а должно было стать больше. И лучше, чтобы свет не знал, что княгиня Демидова-Вяземская и её мать в ссоре.

Поэтому я написала, что буду рада видеть её у себя в новом доме. Её одну. О дяде я не упомянула ни словом, и матушка, прочитав, поняла это правильно. Она приехала, я провела её по комнатам, кое-что она даже похвалила. Два часа мы пили в гостиной чай и говорили о хлопотах из-за найма прислуги, о Неве и о зиме. Потом матушка откланялась. Я решила, что в следующий раз можно увидеться уже весной. Одного раза в сезон вполне достаточно.

По воскресеньям, когда им обоим позволяла служба, у нас бывал Игнат. Он обедал с нами и непременно жаловался, что в Присутствии без Всеволода стало совсем не то. Муж делал вид, что ему всё равно, но я видела, как он слушает про каждое дело, про каждого задержанного, и как потом, когда Игнат уходит, долго сидит в кабинете, не зажигая лампы.

Провожая Игната, он каждый раз подолгу стоял с ним на заднем крыльце и курил. Я наблюдала за ними из окна буфетной: два тёмных силуэта, два огонька папирос. Всеволод при мне не курил. Я не говорила ему, что знаю.

В начале февраля Государь велел мне ехать в Псков. После возвращения Всеволода мы ни разу это не обсуждали, и я не просилась. Император заговорил сам:

— Поезжайте с мужем, княгиня. Ваша связь с источником уникальна. Глупо это отрицать. Если там что-то переменилось, вы это почувствуете вернее прочих. Я хочу знать, что.

Выходит, Всеволоду он поверил. Только показывать этого не стал.

Муж такому повороту не обрадовался. Он не сказал ни слова против, да и не мог сказать, но за ужином был рассеян, а потом долго сидел в кабинете. Я зашла к нему уже за полночь. Он стоял у окна в темноте.

— Я не хочу, чтобы ты ехала.

— Знаю.

— Моя бы воля, ты бы держалась от этого места как можно дальше. Ты уже сделала достаточно, Саша. Больше, чем кто-либо. — Он помолчал. — Я не хочу, чтобы ты снова стояла там.

Он отвернулся от окна и посмотрел на меня. В темноте я плохо различала его лицо.

— Я боюсь, что оно тебя помнит.

***

Городок стоял почти пустой. Жителей вывезли ещё в январе, и на улицах лежал нетронутый снег. Ставни были заколочены, и только над двумя домами поднимался дым. В бывшей управе разместилось отделение Присутствия. Во втором доме, напротив, квартировала императорская охрана. Часовой у крыльца узнал Всеволода и вытянулся.

Мне вспомнились слова императора о родовой клятве, мешавшей ему обнести источник стеной. Неужели он нарушил её? Или отыскал лазейку? Я не знала. Не знал и Всеволод.

Говорить об этом с мужем я не стала. Его, в отличие от меня, держала присяга.

Из управы вышел дознаватель и доложил Всеволоду, что всё спокойно. Караулы сменяются в срок. Накануне на поле задержали одного. Шёл ночью, при себе имел амулет от менталистов. Одарённый. Назваться отказался, но в Пскове его узнали: младший из Шуваловых. Отправлен в Петроград под конвоем, доклад Государю ушёл утром.

Всеволод выслушал молча. Только спросил:

— Один?

— Один, ваше сиятельство. Пока.

Муж кивнул и отпустил дознавателя.

— Кто-то уже знает, — произнёс он вполголоса. — За первым подтянутся и другие.

— Хорошо, что император выставил вокруг поля охрану, — прибавила я.

Правда, я сильно сомневалась, что охрана поможет, если поток любопытствующих разрастётся. Но сделать так, чтобы этого не случилось, как раз и было задачей Присутствия. И Всеволода.

Больше мы об этом не говорили. К собору шли через поле по скрипящему насту. Вокруг гулял ветер, который так и норовил забраться под шубку и перчатки. Я шагала, держа мужа под локоть, и изо всех сил гнала от себя воспоминания о том, как шла к собору в прошлый раз.

За двести шагов до собора у Всеволода пошла носом кровь. Он утёрся перчаткой и не остановился.

— Как в тот раз? — спросила я.

— Примерно, — он дёрнул губами в усмешке.

Я вновь не почувствовала ничего дурного.

У меня не шла кровь. Мне не ломило виски. Мне было тепло, как в декабре, когда я шла здесь и думала, что чудится. Теперь я знала, что не чудится. Это поле помнило мою кровь. Двести пятьдесят лет оно ждало кого-нибудь из Вяземских, и вот я шла по нему, и оно гладило меня по голове.

Мне стало стыдно перед мужем, у которого текла по губе кровь.

Я поспешно стянула перчатку и взяла его за запястье, там, где билась жилка. Сила узнала его и потекла сама, ровно и охотно. Всеволод втянул воздух сквозь зубы. Плечи у него расправились, и с лица ушла серость. Через десяток шагов кровь перестала течь из носа. Он утёрся в последний раз и тоже снял перчатку, и взял мою ладонь в свою.

Так мы и шли дальше, рука в руке, пока перед нами медленно вырастал собор. Вскоре муж остановился, словно перед дверью.

— Всё, — сказал он глухо. — Дальше я не пройду.

Я не сразу поняла, о чём он. Собор стоял перед нами, и до него оставалось шагов пятьдесят. Я уже хотела спросить, что случилось, и тут вспомнила.

Щиты.

Я о них почти забыла. В декабре Юсупов замкнул их при мне, но на меня они не подействовали. Я видела собор тогда и видела его сейчас, и оттого мне ни разу не пришло в голову, что для других его здесь нет. Что мой муж две недели назад простоял у этой стены три дня.

Всеволод словно мысли мои прочитал.

— Я ничего не вижу, — подтвердил он. — Только чувствую.

Теперь я ясно понимала, зачем Государь отправил сюда меня. И тут же, следом, я поняла другое. Отчего Всеволод стоял у окна в ту ночь и говорил, что не хочет, чтобы я ехала. Не только потому, что боялся за меня, хоть это и было правдой. В отличие от меня он помнил, что дойдет до черты и дальше не сможет, и я останусь одна. А он должен будет отпустить туда меня одну и вновь стоять на снегу, и ждать. Я об этом не подумала ни разу. А он думал всё это время.

— Иди, — сказал Всеволод. — Я здесь.

Я разжала пальцы. Поток силы оборвался. Муж качнулся, но устоял.

— Я здесь, Саша.

И я пошла.

Внутри всё было как в декабре. Я остановилась там, где в ту ночь стояла на коленях перед Оболенским, и прислушалась.

В декабре здесь было тихо, и в этой тишине лежала неподвижная сила.

Теперь тишины не было. Я долго не могла понять, в чём разница. Сила была на месте. Я чувствовала её под ногами. Всё то же. И всё не то.

Спустя время я различила звук, похожий на гул в печной трубе, когда на дворе ветер. Что-то двигалось. Не сильно. Если бы я не стояла здесь прежде, то не заметила бы вовсе. Сила поднималась и опадала. Я стала считать. От одного подъёма до другого я успевала досчитать до сорока. Потом до тридцати семи. Потом снова до сорока.

Я не знала, что это значит. Может быть, так и должно быть, а в декабре она просто замерла оттого, что мы с Оболенским тут натворили. Может быть, нет.

Я простояла в соборе, пока от холода не перестала чувствовать ног. Потом повернулась и вышла через пролом, тем же путём, каким вошла.

Всеволод ждал меня у черты. Когда я шагнула к нему, он взял меня за плечи и посмотрел в лицо. Кровь у него на губе засохла коркой.

— Ну?

— Она дышит, — сказала я. — Медленно поднимается и опадает. В декабре такого не было.

— Да, — кивнул Всеволод. — Это оно.

Муж взял меня за руку, и мы пошли назад по своим следам. Я ни разу не обернулась.

Заночевали мы в управе. В комнатушке за канцелярией для нас поставили две койки и затопили печь. Всеволод сидел за столом в одной рубашке и писал доклад. Я лежала под двумя одеялами, грелась и смотрела, как он останавливается, трёт переносицу и пишет дальше.

— Охрану надо усилить, — сказал он, не оборачиваясь. — Один пришёл, придут и другие. Здесь нужна рота. И родственники Юсупова, чтобы приглядывали за щитами.

— Но что дальше? — я с сомнением пожала плечами. — Никто не знает, что это. Мы ничего не знаем об источнике.

— Теперь будем за ним наблюдать. — Он отложил ручку. — Государю придется согласиться, когда ты ему расскажешь о том, что почувствовала.

Я не стала возражать, хотя не была до конца уверена.

Всеволод погасил лампу и лёг. Под ним охнула койка.

— Ты там опять как дома была? — спросил он из темноты.

Я повернулась на бок. Его не было видно, только слышно, как он дышит.

— Была.

Он протянул руку. Я нащупала её между койками и сжала.