Глава 16

Ветер ударил в лицо, и до меня донеслись выкрики мальчишки-газетчика. Птица взмахнула крыльями, перестав изломанной куклой висеть над рекой, и я поняла, что время вновь обрело ход.

Оболенский исчез.

Из-за угла появился Лисицын.

— Александра Николаевна, поедем?

Я кивнула, не доверяя голосу. Не помню, как села в сани и как мы доехали до дома. Как распрощалась с Лисицыным и вошла, тоже не помню. Всё было как в тумане.

А в дверях меня встретил Степан Андреевич с запиской на серебряном подносе. Почерк Ланского я узнавала сразу.

«Александра Николаевна, приношу извинения за вынужденное отсутствие. Служебная необходимость. Буду завтра к полудню. В.К. Ланской.»

К записке прилагались два букета для меня и матушки. Зимние, бледно-розовые розы.

— Цветы! — матушка, спустившаяся к обеду, увидела розы на столике в прихожей и преобразилась. — От Всеволода Кирилловича? Какая прелесть. Хотя это, конечно, не извиняет его отсутствие. Он обещал нанести визит, и что же? Записка! Записка, Александра! Если он полагает, что записка и букет заменяют жениху визит к матери невесты...

Я слушала и не слышала. Смотрела на розы и думала о другом.

Держитесь подальше от особистов.

Они уничтожат вас так, как уничтожили весь мой род.

— ...совершенно недопустимо, и я намерена сказать ему об этом прямо, когда он соизволит...

— Да, матушка, — кивнула я. — Непременно скажите.

Что я знала об Оболенских? Почти ничего.

Мне было девять лет, когда это случилось. И, конечно, при мне такие вещи не обсуждались.

Во время уроков, когда мы изучали боярские роды, имя Оболенских не произносилось. Их вымарали из истории, как вымарывают ошибку в прописях. Про их магию говорили, что она исчезла, и всё.

Как она исчезла, почему — подобные вопросы, конечно же, не поднимались.

Я знала про казнь и про измену, но мне нужно знать больше. Нужно понять, кто этот человек, что ему от меня нужно и правду ли он говорит... Он ведь даже имени своего не сказал.

Я переоделась в простое дневное платье и вновь вышла из дома.

— Савелий Григорьевич, — сказала я Лисицыну, — мне нужно в Публичную библиотеку. На Невский.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но не возразил.

— Слушаюсь.

Императорская Публичная библиотека занимала огромное здание на углу Невского и Садовой. Я бывала здесь однажды, в прошлой жизни, ещё до замужества. Тогда меня поразил просторный читальный зал с высокими потолками и рядами столов. А ещё тишина, которая нарушалась лишь шелестом страниц и сдерживаемым покашливанием.

Теперь мне было не до восхищения. Я назвалась и попросила подшивки петроградских газет за тот год, когда казнили Оболенских. Служитель посмотрел на меня поверх очков со сдержанным любопытством.

Я оставила Лисицына мёрзнуть снаружи. Потому что не хотела, чтобы он доложил Ланскому. А в том, что он доложит, я не сомневалась. Мне ещё нужно было придумать для Всеволода Кирилловича приемлемое объяснение моему визиту.

«Вы не смогли прийти на чай, и я так расстроилась, что отправилась читать книги?»...

Служитель принёс мне три тяжёлых подшивки, и пришлось попросить одного из посетителей помочь мне перенести их на стол. Я выбрала самый дальний в углу зала. Никаких окон и других читателей.

Переворачивая хрупкие жёлтые страницы и скользя взглядом по заголовкам, я пропускала светскую хронику, театральные рецензии и прочие объявления, сосредоточившись на одном-единственном слове.

Оболенские.

И нашла коротенькое упоминание в «Правительственном вестнике», в выпуске за апрель. Сухое, казённое сообщение в три строки: «По Высочайшему повелению род князей Оболенских лишён всех прав и привилегий за государственное преступление. Имущество конфисковано в казну.»

Три строки. Целый род поместился в три строки.

И всё. Больше в «Правительственном вестнике» о них не писали. Сильнейший род, обладатели редчайшей магии удостоились крошечного упоминания.

Ещё одну небольшую заметку я нашла в «Петроградском листе»: «По имеющимся у нас сведениям, имения князей Оболенских в Московской, Псковской и Смоленской губерниях обращены в казённую собственность. Судьба членов семьи не сообщается.»

Род, который обладал властью над временем, был стёрт с лица земли. А исполняло приговор, надо полагать, Особое присутствие.

Они уничтожат вас так, как уничтожили весь мой род.

Я закрыла подшивку. Пыль поднялась облачком и осела на перчатки.

Правду ли говорил Оболенский? Или манипулировал, как манипулировал Юсупов, только тоньше?

Я не знала.

Прежде чем уйти, я попросила у служителя ещё одну книгу — «Родословную книгу дворянства Российской империи». Вновь вскинув брови в молчаливом удивлении, он выдал мне увесистый том в тёмно-зелёном переплёте с золотым тиснением. Издание 1895 года, дополненное в 1900-м. Не самое свежее, но, коль скоро Оболенских уничтожили около десяти лет назад, в книге они ещё должны быть.

И я действительно нашла их между Нарышкиными и Орловыми.

Глава рода: князь Андрей Дмитриевич Оболенский. Год рождения — 1852. Его жена, княгиня Елизавета Петровна Оболенская. Год рождения — 1858. Их дети: старший сын — Дмитрий Андреевич, 1878 года рождения. Младший — Михаил Андреевич, 1880 года рождения.

Десять лет назад в 1898-м князю Андрею Дмитриевичу было сорок шесть. Княжичу Дмитрию — двадцать. Княжичу Михаилу — восемнадцать.

Мужчина на набережной выглядел лет на тридцать. Казалось бы, не подходил ни князь, ни оба княжича. Первый слишком стар, сыновья — слишком молоды. Но если прибавить десять лет и представить, что все эти годы один из них, а, может, и оба, были живы, то цифры складывались идеально.

Домой мы вновь ехали в молчании. Я всё чаще ловила задумчивые взгляды Лисицына. Вероятно, он доложит о моём странном поведении Ланскому. Тому не составит труда проверить в библиотеке, чем я интересовалась.

Возможно, стоит задать ему вопрос о судьбе Оболенских.

Но не думаю, что я получу правдивый ответ.

В городской дом мы вернулись уже в темноте. Стоял декабрь, и солнце заходило очень рано, скрывалось за горизонтом к обеду. Мастера, устанавливающие телефонный аппарат, как раз заканчивали работу. Вместе с ними в коридоре был и Вячеслав, по-прежнему наблюдавший за ними горящими глазами. Котёнок Наган тёрся о его ноги и далеко не отходил.

Я кое-что решила для себя сегодня. Когда говорила с Оболенским и после, в библиотеке, когда искала сведения о его семье. Решила, что довольно с меня тайн. И потому обратилась к мальчику, когда тот посмотрел на меня.

— Зайди в мой кабинет, пожалуйста. Нужно поговорить.

Взгляд Вячеслава мгновенно стал настороженным.

— Я что-то натворил? — спросил он, нехотя отлепившись от стены и покинув наблюдательный пост.

— Нет. Идём.

Прежде чем проследовать за мной, Вячеслав подхватил с пола котёнка. Мы вошли в кабинет, и я указала ему на два кресла, что стояли у окна. Он сел и уставился на меня выжидающе, наклонив голову лбом вперёд.

Смотрел исподлобья, словно не сомневался, что сейчас его будут ругать или наказывать. Нагана пристроил себе на колени.

— Вячеслав, я хочу тебе кое-что рассказать, — сказала я негромко.

Он кивнул. Настороженность из взгляда не ушла, но прибавилось любопытство.

— Когда я забирала тебя из приюта, я сказала, что ты мой дальний родственник. Это была неправда.

Его пальцы замерли на кошачьей спине. Наган недовольно мяукнул.

— Ты мне не дальний родственник, Вячеслав. Ты мой брат. По отцу.

Резкий взгляд Вячеслава обжёг меня. Он вскинул голову и тотчас опустил её, втянув в плечи. Облизал потрескавшиеся губы и переспросил тихо.

— Брат?

— Да. Единокровный. У нас один отец.

— А... матушка? Ваша?

— Моя матушка — не твоя мать. Твоя мать — другая женщина. Я не знаю, кто она. Знаю только, что отец тебя признал в метрических записях.

Вячеслав молчал, не поднимая головы.

— Стало быть, я всё же байстрюк, — произнёс он наконец.

— Тебя так называли? В приюте?

— А как ещё, — он пожал плечами. — У нас половина таких была. Ничего, привыкли.

— Ты не байстрюк, — сказала я. — Ты Вяземский. Сын князя. Мой брат. И фамилию ты получишь, я обещаю

— Она знает? — он мотнул головой в сторону двери.

И я догадалась, что Вячеслав говорил о моей матери.

— Нет.

Он совсем по-взрослому хмыкнул.

— Это чтобы со свету меня не сжила, — жёстко заявил он.

— Вячеслав, послушай... Я всем соврала, потому что так было... лучше. И безопаснее. Для тебя, прежде всего.

— Да ладно вам, Александра Николаевна, — мальчик нарочито небрежно пожал плечами. — Поди, всё понимаю, башка на плечах есть. Ну, устыдились вы брата-байстрюка... великое дело!

— Это не так, — спокойно возразила я. — Я боялась, что не успею тебя забрать. Думала, что, если Черкасовы узнают, что я знаю, что ты сын моего отца, а не дальний родственник, они не позволят забрать тебя из приюта.

— Черкасовы? — Вячеслав вскинул голову. — При чём тут Черкасовы?

— Помнишь, мы говорили, что начальник приюта, в котором ты жил, родственник Черкасовых?

— Помню, — мальчик скривился. — Гад был этот Лебедев.

— Черкасовы знали, кто ты. Знали, чей ты сын. А их родственник присматривал за тобой. Даже следил.

— Зачем? — спросил он как-то растерянно

— Потому что ты Вяземский и в тебе может проснуться наш родовой дар. А он нужен Черкасовым. Очень нужен.

— Это которое усиление? Про которое в книжках написано?

— Да.

Вячеслав долго молчал. Лишь машинально, не глядя, гладил кота на коленях, а потом произнёс тихо и очень зло.

— А я-то думал, чего Лебедев меня не отдаёт никому. Приходили люди, хотели забрать. Одна тётка, добрая такая, молоком угощала. Говорила, что возьмёт меня. Ей в деревню работник нужен был. А Лебедев сказал ей, что нельзя, мол, бумаги не в порядке. Я ещё тогда подумал, что врёт он, сволочь. Бумаги у всех не в порядке были, но других-то отдавали.

Он сглотнул с видимым усилением, и кадык сильно дёрнулся.

— Выходит, я им как собачонка был. Держали на цепи и ждали, пока вырасту. А потом чего бы со мной сделали?

— Ничего хорошего. Как и со мной, — я отвернулась и потянула за узкий воротник платья, потому что дышать стало тяжело.

Благо Вячеславу хватило подробностей, и он не стал ничего спрашивать. Воспоминания нахлынули на меня с новой силой, и я боялась, что сорвусь. Наговорю ему лишнего.

— А вы зачем меня забрали? Не из жалости, поди, — произнёс он тусклым голосом.

— Не из жалости, — я медленно покачала головой.

Вячеслав теперь смотрел на меня в упор, не мигая. Пристально следил за мельчайшими изменениями на моём лице, словно знал, что я попытаюсь солгать, и теперь надеялся поймать этот миг.

— Потому что ты мой брат и сын моего отца, — сказала я твёрдо. — Ты Вяземский по крови, а княжич Вяземский не может и не должен жить в приюте.

— К-к-княжич? — запнулся он.

— Княжич. Имя отца записано в твоей метрике. Как только я принесу присягу, мы выправим тебе новые документы. А потом я приму тебя в род, как полагается, и все будут знать, что ты мой брат.

Вячеслав довольно бестолково захлопал глазами. Открыл рот и закрыл, и я вздохнула. Уже потянулась к нему, намереваясь не то погладить по бритой голове, не то сжать плечо, когда он заговорил

— В приюте, — начал Вячеслав, и голос его стал совсем другим, тихим и хриплым, — когда кто-нибудь новенький приходил, ему первым делом говорили: никому не верь. Ни воспитателям, ни дьячку, ни другим ребятам. Потому что все соврут. Кто за кусок хлеба, кто за тёплое место, кто просто так, со скуки. Я и не верил. Десять лет не верил. Никому.

Он замолчал. Погладил Нагана. Потом повернулся ко мне.

— А вам — верю, — сказал он. — Не знаю почему. Дурак, наверное.

У меня защипало в глазах. Я моргнула и отвернулась, сделала вид, что поправляю шпильку в волосах.

— Спасибо, Слава, — других слов у меня не нашлось.

Он дёрнулся всем телом, и заснувший Наган недовольно на него зашипел.

— Александра Николаевна, — Вячеслав запнулся, но упрямо продолжил. Правда, покраснел до ушей. — А можно я... Раз уж мы... того. Брат и сестра. Можно я буду вас Сашей звать? Ну, не при людях. Только когда мы одни.

— Можешь. Конечно, можешь, — осипшим голосом выдавила я.

— Ну и ладно, — пробормотал Вячеслав и уткнулся в Нагана.

Уши у него были багровые.