Глава 4

***

И стоило саням остановиться, я вновь почувствовала уже знакомый холодок, который пробрался под шинель и платье, расползся по спине.

— Подождите, — сама того не осознавая, вцепилась в предплечье Ланского, словно могла удержать того на месте.

Но Всеволод Кириллович тоже почувствовал чужое присутствие. Все же особисты не напрасно считались элитным подразделением.

— Оставайтесь в санях, — сказал он мне и тронул замершего возницу за плечо. — Трофим, уходи. Вызывай подмогу.

— Вашмилость, — невнятно пробормотал тот. — Как я вас брошу-то.

— Уходи. Это приказ.

Вокруг саней тем временем сгущались тени, предвещая скорое нападение. Возница, вероятно, к подобным случаям был давно привычен. Он соскользнул на снег, а затем пополз прочь, не поднимая головы, быстро и почти бесшумно. Когда выползет за границу накинутого на нас чёрного купола, окажется в безопасности.

— Господа! — Всеволод вышел из саней и выпрямился во весь рост, и его голос прозвучал ударом раскатистого грома: глубокий, громкий, пробирающий до костей. — Я старший дознаватель особого Присутствия! Вы совершаете преступление против государства!

— Вы никому не нужны. Отойдите от княжны, — донёсся до нас тихий шёпот.

Голос явно был искажён магией, он трещал и скрипел, как несмазанная дверь.

— Этого не будет.

— Пеняйте на себя, господин старший дознаватель, — прозвучала откровенная насмешка.

Темнота сгустилась, а затем из неё шагнули сразу четыре тени с человеческими очертаниями, сотканные из чужой, грубой магии. Их шаги не оставляли следов, а там, где они касались снега, тот мгновенно таял, обнажая чёрную землю. Но страшнее всего было то, что за первыми четырьмя последовали ещё и ещё, и вскоре теней стало так много, что уже нельзя было отличить одну от другой.

Ланской широко раскинул руки, и воздух вокруг рассёк холодный, стальной свет. Магический контур сомкнулся, словно клинок, и несколько теней разлетелись чёрными клочьями, похожими на пепел.

Сани содрогнулись, и испуганно всхрапнули лошади. Они нервно шевелили ушами и дёргали мордами. Даже шоры не помогали, яркие вспышки заставляли их тревожиться.

Если лошади понесут, я окажусь в ещё большей опасности. Скинув шинель и шкуру, я принялась осторожно выбираться, то и дело поглядывая на Ланского.

Тот стоял по-прежнему с широко раскинутыми руками и удерживал в них два клинка, сотканных из света. Они-то и разрезали тьму, не позволяли теням к нам подступить. Ему было тяжело, напряжение отразилось в стиснутых до боли, до скрипа зубах, в жилке, что билась на правом виске, в градом катившимся по лицу каплям пота.

Магия слушалась его так же естественно, как собственное тело. С его ладоней сорвался узкий, ослепительно-белый разряд. Плотный, скрученный жгут силы врезался в ближайшую тень, и та с треском рассыпалась, будто разбитое стекло.

Всеволод развернулся и ударил второй волной. Снег под ногами взвился и лавиной обрушился на сгустки темноты, погребя их под своей тяжестью.

Но теней было больше.

Ланской сражался в одиночку, и было ясно: его методично выматывают. Не лезут в лоб, бьют исподволь, стараясь продавить и истощить. Заставить совершить ошибку.

И после не то десятой, не то сотой по счёту атаки его всё же отшвырнуло назад, и он упал, крепко ударившись спиной. Окружавший нас свет дрогнул, сотканные из магии мечи-хлысты медленно растворились в воздухе, осели на снег градом искр. Для лошадей это стало последней каплей: они и впрямь понеслись вперёд, не разбирая дороги.

Как вовремя я из них выбралась...

А тьма всё сгущалась и сгущалась, и я поняла, что если не вмешаюсь, Всеволод проиграет. Его убьют, а меня...

Я надеялась лишь, что ритуал, проведённый в моей прошлой жизни, не подведёт и сейчас.

Времени на раздумья не осталось, поэтому, подхватив подол платья, я заспешила к Ланскому. Тот уже поднялся с хриплым стоном и вновь развёл руки в разные стороны, и его мечи-хлысты вернулись, но гораздо более блеклые, чем прежде. Из носа шла кровь, выдавая усилившееся напряжение и усталость.

Сражаясь с тенями, он и меня держал в поле зрения. Едва я дёрнулась к нему, воскликнул гневно.

— Не лезьте под руку, княжна!

Но мне нужно было прикоснуться к нему. Для первого раза. Почувствовать его магию под своими ладонями, только тогда я могла помочь.

— Вы сошли с ума?!

Я подбежала к нему с боку, рванула китель с такой силой, что разлетелись пуговицы, выпростала из брюк рубашку, потом сняла с себя медальон, отбросив в снег, и застыла, осознав, что под рукой не было ничего острого.

— Нож! — вскрикнула и посмотрела ошеломлённому Ланскому в глаза. — Мне нужен нож.

— Что... зачем... у вас ведь нет больше магии? — пробормотал он растерянно.

Откуда только силы взялись! На ногах держался чудом, свет вокруг нас слабел с каждым мигом, а вот тени продолжили наступать.

— Нож! — повторила коротко.

— В голенище сапога, — сдался Ланской.

Выхватив, наконец, нож, я зажмурилась, приложив лезвие к своему запястью, и прочертила быструю неглубокую линию, оставив небольшой порез. Затем примерилась к его боку, краем сознания отметив незнакомые мне прежде символы, что были вытатуированы на его коже.

Приложив своё запястье к его телу и смешав нашу кровь, я зашептала слова ритуала, который вызубрила ещё в прошлой жизни.

Светло-зелёные нити вспыхнули мгновенно, связав нас. Я почувствовала Всеволода так ясно, будто проникла ему под кожу: напряжение мышц, ярость, усталость.

Он вздрогнул.

— Так вот оно как… — выдохнул сквозь зубы.

И свет вокруг нас вспыхнул вновь, но уже иначе. Гуще. Ярче.

Всеволод шагнул вперёд, и на этот раз тени отпрянули. Мои силы вплетались в его магический узор, и он обретал невиданную прежде мощь.

Я же осела на снег. Подпитывая его, я ослабляла себя.

— Получилось... — прошептала обескровленными губами. — Получилось.

Магия Ланского взревела. Его удары сметали тени, как если бы они были крошками под сапогами. Они ломали их защиту, уничтожали в один миг, разрывали на множество ошмётков. Тени таяли, будто их никогда и не было.

Последняя попыталась уйти, но Ланской вскинул руку, буквально пригвоздив её к земле.

— Стоять.

Тьма схлопнулась, оставив на снегу лишь тяжело дышащего человека. Купол дрогнул и растаял.

Я же сидела, не в силах пошевелиться.