Глава 3

У поверенного имелся автомобиль, так что мы отправились на нем. Руднев предложил и вовсе отпустить мой экипаж, обещая, что довезёт меня до загородного особняка, но я отказалась. Вечер предстоял тяжёлый, беседа с маменькой будет не из простых. Лучше не раздражать её встречей с ненавистным поверенным.

Руднев управлял автомобилем сам, я заняла место рядом. Закрытый кузов приглушал уличный шум, но не отрезал его полностью: за стеклом проплывали огни и силуэты.

— Вот, Александра Николаевна, — поверенный набросил мне на колени толстую шкуру. — Укройтесь, холодно ехать.

Я с удовольствием запустила пальцы в гладкий мех.

В начале зимы Петроград был особенно сер и хмур. Снег ещё не выпал, реки не покрылись льдом. Под колёсами противно хлюпала тёмная, грязная жижа.

Но пройдёт совсем немного времени, и всё изменится. Неву скуёт лёд, по рекам и каналам проложат зимние дороги, и по ним понесутся лихие тройки. Мороз вытеснит грязь, снег укроет камень, и Петроград станет величественным и строгим, как на открытках.

Автомобиль уверенно продвигался от центра к окраинам. Некоторые время мы ехали молча, потом я решилась задать вопрос, который волновал меня ещё в прошлой жизни.

— Алексей Семёнович, вы знаете, кто является матерью Вячеслава?

Ладони, придерживающие руль, дрогнули. Руднев хотел развернуться ко мне всем телом, но опомнился и продолжил смотреть на дорогу.

— Увы, Александра Николаевна, — произнёс он сдержанно. — Сие мне неведомо.

— Я думала, батюшка доверял вам как никому...

— Это правда. Но покойный князь, да примут его душу Боги, никогда не заговаривал о Вячеславе. Кроме единственного раза, когда он появился с ребёнком на руках на крыльце моего дома.

— Отец был один? — теперь пришёл уже мой через круто к нему повернуться.

— Истинно так, — кивнул Руднев. — И проявил несвойственную жёсткость, стоило мне заикнуться о матери. Больше спрашивать я не посмел.

— И чего же хотел батюшка? Устроить мальчика в сиротский приют и никогда о нём не вспоминать? Его проверяли тогда на родовую силу?

— Если и проверяли, то не при мне, — вздохнул Руднев.

Мы свернули с широкой дороги на тихую улочку. Автомобиль всё же пока являлся редкостью, и нас провожали любопытными и недобрыми взглядами.

Николаевский сиротский приют располагался в глухой части города. В квартале, что примыкал к фабрикам, на которых рабочие добывали из кристаллов редкое и востребованное сырьё для защитных амулетов, оберегов и родовых колец

— Ваш батюшка попросил устроить мальчика в приют где-нибудь на окраине, подальше от чужих глаз. В десять лет надлежало повторно проверить его на родовую магию. Но мы уже не успели... — он откашлялся, замявшись. — Вот мы и на месте.

Я увидела угрюмое здание из тёмного кирпича, окружённое кованной низкой оградкой. Окна зияли пустотой: ни занавесок, ни даже чахлых растений на подоконниках. Строгим внешним фасадом дом напоминал казарму боевых магов.

Автомобиль остановился, и Руднев подал мне руку, помогая выйти. У калитки нас встретил сторож. Сухой старик в потёртом тулупе окинул нас недоверчивым взглядом и сплюнул в сторону.

— По какому делу пожаловали? — хрипло спросил он, прищурившись.

— Следи за собой, — сухо одёрнул его Руднев. — При знатной даме находишься.

Сторож усмехнулся, обнажив редкие тёмные зубы.

— А они тут все знатные, — протянул он. — Пока деток своих нести не приходится. А как беда прижмёт, так и княжны, и барыньки враз забывают про честь.

Руднев шагнул вперёд, голос его стал ледяным.

— Закрой свой рот. Мы по делу к начальнику приюта.

Сторож на мгновение замолчал. Усмешка сползла с лица, но злоба никуда не делась.

— Ну-ну… — буркнул он. — Проходите, коли по делу.

Он отпер калитку, и тяжёлая створка со скрипом подалась внутрь.

Я шагнула вперёд, не удостоив его взглядом. А вот он смотрел нам в спины, пока мы не вошли. Стоило переступить порог, и в нос ударил тяжёлый запах щёлока и кислой капусты.

Невольно я сморщилась и чихнула. Руднев посмотрел на меня.

— Ещё не поздно передумать, Александра Николаевна, — тихо сказал он и поддержал за локоть.

Я мягко высвободила руку. Неужто надеялся, что желчный старик и неприятный запах заставят меня перемениться?..

— Идёмте, Алексей Семёнович.

— Нам на второй этаж, — вздохнул поверенный. — Кабинет начальника находился там, насколько я помню.

Мы поднялись по лестнице, и по пути нам попалась первая за всё время группа детей. Они шагали попарно ровным строем, как солдаты на платцу.

Остриженные почти наголо головы, одинаковые серые рубахи, подпоясанные верёвками, тёмные штаны. Худые, угловатые, с торчащими лопатками и слишком большими для этих лиц глазами.

Некоторые смотрели исподлобья, другие — с откровенным любопытством, но большинство старались не поднимать глаз.

Сглотнув, я заставила себя сдвинуться с места, пусть от зрелища ноги и приросли к полу. Мы прошли дальше по длинному коридору и остановились перед дверью с потёртой латунной табличкой.

Я машинально скользнула по ней взглядом и замерла.

«Начальник Николаевского сиротского приютаЧеркасов-Лебедев Михаил Платонович».

Младшая побочная ветвь князей Черкасовых.

Меня окатило ледяной водой.

Вот как.

Вот как они узнали о Вячеславе в той жизни.

Или знали всегда?.. Или случайно наткнулись на Вячеслава, когда начальником приюта стал представитель младшей ветви Черкасовых?..

Я рассчитывала, что у меня будет немного времени. Что пусть и на пару дней я смогу сохранить втайне то, что отыскала брата и намерена его забрать.

Но нет.

Времени у меня не будет. А княжич Глеб Черкасов узнает о нашем визите спустя минуту после его окончания.

Руднев постучал, и из-за двери раздался глухой голос.

— Войдите.

Кабинет оказался тесным и душным. Тяжёлые портьеры были задвинуты, у стены громоздился массивный шкаф с папками. В центре стоял широкий стол, заваленный бумагами.

Из-за него поднялся тучный мужчина лет сорока пяти. Лицо его было рыхлым, красноватым, с влажным блеском на лбу.

— Чем обязан?.. — он скользнул по мне быстрым, цепким взглядом и вопросительно обернулся к поверенному.

Руднев назвал себя и меня.

При словекняжнаначальник приюта заметно напрягся, а, услышав фамилию, насторожился ещё сильнее.

— По какому делу к нам? — осведомился он, вновь опускаясь в кресло.

Алексей Семёнович подвинул мне стул, затем сел сам.

— Нас интересует один из воспитанников, — сказал он. — Мальчик по имени Вячеслав, — и протянул Черкасову-Лебедеву копию из метрической книги.

Начальник приюта вскинул брови, затем откинулся на спинку и сложил руки на животе. Смотрел он почему-то на меня, а ведь говорил с ним поверенный. Мы заранее условились, что беседу будет вести Руднев. Я словно чувствовала, что не нужно показывать особый интерес к Вячеславу.

Теперь же лишь укрепилась в своих подозрениях.

Черкасов-Лебедев бегло просмотрел бумаги и небрежно отбросил их на стол, в кучу других.

— Любопытно, — сказал он наконец. — Очень любопытно, Ваше сиятельство.

Перехватив его взгляд, я быстро улыбнулась и пожала плечами, не собираясь вступать в беседу. Михаил Платонович не выдержал и спросил прямо.

— Отчего же воспитанник сиротского приюта вызвал столь пристальное внимание знатных особ?

Я спокойно посмотрела ему в глаза.

— Как вы видите, в метрической книге указано, что мальчишка состоит в дальнем родстве с Вяземскими. На малое совершеннолетие в нём может проснуться родовой дар. Десять лет ему исполнится через несколько месяцев. Я хочу оформить опеку. Временную.

Переигрывать пришлось на ходу.

Обострившееся чутьё подсказывало, что нельзя признавать вслух Вячеслава незаконнорождённым сыном отца. Нельзя показывать, что я знаю, кто он. Нельзя дать понять, что отчаянно в нём нуждаюсь.

Руки задрожали, как случалось всегда, когда я нервничала. Пришлось сцепить их в замок и до боли напрячь пальцы.

Краем глаза я уловила изумление на лице поверенного. Но Руднев отлично владел собой и уже спустя несколько секунд вновь выглядел невозмутимым.

Конечно, такой поворот мы с ним не обговаривали. Я изменила планы на лету. Прошлое научило быть гибкой.

— Как вам известно, мой отец умер. В его младшем брате, моём дяде, искра не появилась. Я — последняя представительница Вяземских. На мне может прерваться род, который был основан ещё при Рюрике. Поэтому сейчас я занимаюсь поиском родственников. Вам ли не знать, Михаил Платонович.

Черкасовы-Лебедевы когда-то отделились от основной ветви благодаря бастарду. Ему дали фамилию, но в род не приняли. Позволили основать свой, потому что не хотели, чтобы угас редкий дар.

Начальник приюта скривился.

— Как же вы нашли мальчишку, Александра Николаевна? — поинтересовался с напускной ленцой. — Неужто пересмотрели все метрические книги?

— Зачем же? — я также притворно удивилась и изогнула бровь. — Поисками для меня занимался наш поверенный, — бросив на Руднева взгляд, я улыбнулась.

В тёмном кабинете воцарилась тишина. Я видела, как судорожно Черкасов-Лебедев пытался придумать что-нибудь, надеясь задержать нас или расспросить подробнее, или вовсе отказать в просьбе увидеть мальчика.

Но он не мог. Это противоречило быправу крови.Закону, такому же древнему, как магия, что текла в наших жилах.

Ничего не придумав, мужчина разочарованно фыркнул и нехотя встал.

— Ждите, — бросил нам и вышел.

Приют был таким бедным, что не предполагал даже должности секретаря. Я всё больше убеждалась, что Черкасов-Лебедев оказался здесь не случайно. Не спустила бы старшая ветвь рода подобного унижения.

— Александра Николаевна, — Руднев наклонился ко мне, когда громко хлопнула закрывшаяся дверь. — Я вас правильно понял?..

Спросил и оборвал себя на полуслове, позволив взгляду выразить остальное.

Я медленно прикрыла глаза и ответила, едва шевеля губами.

— Правильно.

Черкасов-Лебедев отсутствовал долго. Может, четверть часа, и я сомневалась, что столько времени он потратил на поиск мальчика. Вероятно, рассылал сообщения.

Когда он всё же вернулся, то крепко держал Вячеслава за плечо. Пальцы впились так, что ткань серой рубахи смялась.

— Вот, — бросил сухо.

Мальчику на вид было лет семь, а ведь метрика указывала, что ему девять, почти десять.

Худой до болезненности, с узкими плечами, сгорбленный. Бритая голова лишь подчёркивала угловатость черт, а серые штаны висели мешком, словно с чужого плеча.

Он казался меньше своего возраста.

Но глаза…

Тёмные, настороженные, с упрямым, почти злым блеском. Не испуганные. Не покорные.

Волчонок.

Совсем такой, как в прошлой жизни...

Сходство на миг выбило меня из колеи, испугав. Я растерялась и мысленно поблагодарила Руднева, когда тот заговорил с Черкасовым-Лебедев. У меня появилось немного времени взять себя в руки.

Начальник приюта толкнул мальчика в спину, и тот сделал два шага вперёд.

— Скажи, как тебя зовут.

— Вячеславом, — буркнул и вскинул подбородок.

— Это Её сиятельство княгиня Вяземская Александра Николаевна, — представил меня Руднев. — Ты слышал о древних родах, Вячеслав?

— Слыхал, как ни слыхать было.

— А ну, следи за языком! — Черкасов-Платонов с трудом удержался от затрещины.

Наверное, повлияло наше присутствие.

— Тогда ты, должно быть, знаешь о том, что в десять лет в ребёнке может проснуться родовая магия?

— Чегось, барин? — переспросил Вячеслав.

Он явно кривлялся и испытывал терпение взрослых. А ещё совершенно не боялся разозлить Михаила Платоновича.

Он вообще мало боялся.

— Не смей паясничать! — затрещина последовала незамедлительно.

Мальчик втянул голову в плечи, но взгляд сверкнул лютой злобой.

— Прощения просим, господин начальник приюта, — мгновенно заканючил нарочно плаксивым голосом.

Несмотря на всё, что стояло сейчас на кону, я не смогла сдержать улыбку.

Может, на его нелюбви к Черкасову-Лебедеву мы и сойдёмся?..

— В тебе может проявиться родовой дар Вяземских, — я посмотрела на мальчика. — В тебе есть капля нашей крови.

Его глаза неподдельно округлились. Он не притворялся, действительно сильно удивился.

— Во мне? — выдохнул хрипло с невероятной надеждой.

Но лишь на мгновение. Я моргнула, а передо мной уже вновь стоял угрюмый дерзкий мальчишка, на всё плюющий и никого не уважающий.

— Сказки какие-то, барыня, — он махнул рукой.

Я усмехнулась.

Волчонок, да.

Но пока беззубый.

— Я стану твоим опекуном и заберу тебя из приюта. Ты будешь жить в семье Вяземских, как мой младший... родственник.

— Чего? — и вновь Вячеслав округлил глаза.

В тот же день бумаги не удалось оформить, как Руднев ни старался. Черкасов-Лебедев нарочно дотянул до последнего и оставил нас ни с чем.

И когда мы, полные разочарования и с трудом сдерживаемого гнева, возвращались на автомобиле к конторе поверенного, я поняла, для чего он так расстарался.

Поняла, когда на повороте нам преградили дорогу незнакомые, враждебно настроенные мужчины.

Их было четверо, и выглядели они не как завсегдатаи злачных мест, решившие поживиться на глупце, что разъезжал на автомобиле.

Тёмные суконные пальто, застёгнутые на все пуговицы, плотные шарфы, намотанные под самое горло. На головах — фуражки с низко надвинутыми козырьками, скрывающими глаза.

Двигались они уверенно и слаженно. Трое встали так, чтобы перекрыть дорогу полностью, — явно не в первый раз. Один остался в стороне, наблюдая.

Руднев очень медленно сбавил скорость. Левой рукой он придерживал руль, правой скользнул куда-то вниз. Стараясь не шевелиться, я скосила глаза и увидела, что поверенный сжал револьвер.

— Не надо... — выдохнула я шёпотом, едва шевеля губами.

Под пальто мужчин угадывались кожаные перевязи. Почти как портупея, но использовали их, чтобы носить амулеты для магического восстановления.

Дорогу нам перегородили маги-боевики, на это указывали и кожаные перчатки на каждом из них: чтобы не оставлять следов. Только вот я не видела знаков принадлежности к кому-либо из боярских магических родов.

Значит, или наёмники-отщепенцы. Или...

Что «или» — додумать я не успела.

Поверенный, почти остановив автомобиль, вдруг резко рванул вперёд, набирая скорость и мчась прямо на одного из магов. Он сбил его, отбросив в грязь с глухим, хлюпающим звуком.

Вслед нам понеслась крепкая ругань и проклятья. Руднев вцепился в руль обеими руками, смотря прямо перед собой.

— Возьмите револьвер, Александра, — бросил он коротко. — Стреляйте!

Схватив оружие, я резко повернулась, упираясь коленом в сиденье, и толкнула стекло в раме. Оно поддалось неохотно, с сухим скрипом и медленно сдвинулось в сторону.

Я высунулась в проём, и холодный ветер ударил в лицо, сорвал шляпку с чёрной вуалью и швырнул её в лужу. Автомобиль трясло, колёса с глухими ударами попадали в колеи, и каждый толчок дрожью в руках, и прицелиться никак не выходило.

Я обернулась через плечо, вытягивая руку с револьвером, стараясь не думать ни о чём. Дорога позади прыгала и смазывалась, фигуры магов то исчезали, то вновь возникали в серой пелене.

Я задержала дыхание, ловя мгновение, когда автомобиль выровнялся, и нажала на спуск. Отдача ударила в ладонь. Я судорожно вцепилась в рукоять, пытаясь удержать её одной рукой. Автомобиль вильнул, и я едва не выронила оружие. Затем отпустила спуск, снова нажала, но второй раз не успела выстрелить.

Ударная волна накрыла автомобиль.

Меня вырвало из оконного проёма, швырнуло обратно в салон, и в следующую секунду нас подкинуло, будто автомобиль налетел на невидимую стену.

Грохот, треск, визг металла. Нас протащило вперёд с отвратительным скрежетом, несколько раз корпус перевернулся, а затем автомобиль врезался в дерево.

Я успела почувствовать, как сиденье из-под меня буквально вырвало, а потом — тупой, сокрушительный удар.

Сознание погасло сразу.

…Очнулась я от холода и боли. Во рту стоял вкус железа, по лицу расползалось что-то липкое, тёплое. Я попыталась вдохнуть глубже и закашлялась.

Не сразу смогла открыть глаза, и когда это, наконец, удалось, мир вокруг расплылся.

Надо мной серело небо, перекрытое ветками; где-то рядом тлел остывающий двигатель. Я моргнула, и тёплые капли скатились по щеке к виску.

Кровь.

Я машинально попыталась поднять руку, но не смогла. Тело не послушалось. Кое-как скосила глаза и увидела недалеко от себя Руднева.

Поверенный лежал на груди, лицом утыкался в грязь. Одежда изорвана, окровавлена, испачкана.

Позади него возвышался развороченный автомобиль. Одно колесо по-прежнему крутилось, никак не могло остановиться.

— Ал-алексей... — позвала я и не смогла выговорить отчества.

Руднев не отозвался.

Кое-как я повернулась на бок и хотела поползти, но плечо прострелило острейшей болью. Кажется, сломана ключица. Я закашлялась и резко вспомнила, с чего всё началось. Мы не угодили в происшествие, нас намеренно швырнули в дерево.

И те, кто сделал это, никуда не ушли.

Но тогда, почему я не видела и не слышала никого из них?..

В тот миг я поняла, что вообще не слышала звуков. В уши словно забили вату, и мир молчал.

Паника накрыла меня удушающей волной, я забила ногами, пытаясь отползти и сесть, найти спиной опору, чтобы оглядеться. Удалось оттолкнуться от земли и кое-как прижаться к дереву. Кровь продолжала стекать по лицу, наверное, разбила голову...

А затем я увидела фигуру, стоящую между нами и дорогой. Высокий силуэт на фоне серого неба, тёмное пальто. Он стоял спиной ко мне, чуть расставив ноги, и смотрел на магов.

Которые никуда не делись. Но вместо четверых их осталось двое. Они подходили медленно, с опаской, и в их движениях мне почудилась нерешительность.

Незнакомец шагнул вперёд, и мир вдруг странно поплыл. Время словно растянулось, и мне показалось, я смотрю на всё сквозь толщу воды.

Затем я моргнула.

А когда открыла глаза, едва вновь не лишилась сознания, потому что мгновение назад я видела отчётливо спину незнакомца, а теперь же надо мной склонился доктор.

Сбоку мелькнул белый платок и строгий профиль сестры милосердия. Кто-то придерживал меня за плечо, кто-то осторожно вытирал лицо. Вокруг слышались причитания случайных прохожих и зевак.

— Тише, тише… не двигайтесь...

— Г-г-голова… — вырвалось у меня хрипло.

— Знаю, — отозвался доктор. — У вас рассечение. Крови много, но это не самое страшное.

— М-м-маги? — ещё более невнятно выговорила я.

Доктор нахмурился.

— Ваш спутник — маг? — спросил он, оглядываясь. — И вы?

— Д-другие? Д-д-другие маги...

— Кажется, голова повреждена сильнее, чем я предполагал, — было последним, что я услышала, а затем вновь потеряла сознание.

Когда я вновь открыла глаза и поняла, что лежу на низкой кушетке в кабинете, на миг ощутила странное déjà vu (дежавю) и испугалась, что вновь вернулась во времени в утро похорон отца.

Но затем поняла, что нет, обстановка не казалась знакомой. Очнулась я в другом кабинете. А вот голову прострелила слишком знакомая боль.

Приподнявшись на локтях, я осмотрелась. Шинель, которой я была укрыта, сползла с плеч и соскользнула на пол. Моё внимание приковал в себе нашитый на ней шевронОсобого магического присутствия.

Особисты!

Скрипнувшая дверь заставила меня вздрогнуть и торопливо сесть, чтобы не валяться на кушетке перед незнакомцем.

На пороге застыл высокий, подтянутый мужчина, в котором военная выправка угадывалась с первого взгляда. Чисто выбритое лицо, чёткая линия скул, прямой нос. Коротко остриженные каштановые волосы. Идеально сидящий тёмный китель с высоким воротом. И шеврон особистов на правом плече.

— Как ваше самочувствие, Александра Николаевна? — спросил незнакомец, не спеша отходить от дверей.

Я выпрямила спину, заставив себя выглядеть собранной, хотя виски всё ещё ломило, а во рту ощущался привкус металла.

— Неплохо, благодарю, — уверенно соврала. — Где я? Что с моим спутником?

— Вы в главном корпусе Особого магического присутствия Петрограда. Вам оказали необходимую помощь. У вас рассечение головы и вывих плеча. Доктор оставил рецепт с нужными лекарствами. Обезболивающее будет действовать ещё примерно двадцать два часа. Вашему спутнику повезло меньше, его отправили в госпиталь.

Я выдохнула, не сдержав облегчения. Руднев был жив!

— По какой причине я здесь? — я посмотрела на незнакомца.

Он подошёл ближе и остановился у стола.

— Потому что на вас было совершено нападение с применением боевой магии. А значит, дело находится в нашей компетенции. Позвольте представиться: Всеволод Кириллович Ланской, старший дознаватель.

Наверное, я выглядела удивлённой, потому как он счёл нужным пояснить.

— Его светлость князь Пётр Сергеевич Ланской приходится мне двоюродным дядей.

— Александра Николаевна Вяземская, — я назвала своё имя, как требовали правила приличия, пусть Всеволод Кириллович уже его знал. — Как я здесь оказалась?

Ланской — было странно думать так о ком-то, кроме старшего князя и патриарха семьи — выдвинул из-за стола стул и сел на него напротив меня, чтобы смотреть в глаза.

— Автомобиль, в котором вы следовали с господином Рудневым, разбился. Почувствовав следы остаточной магии, доктор, осмотревший вас, доложил в Присутствие. Уже на месте мы определили, что вы подверглись нападению. Автомобиль метнули в дерево.

На последних словах я содрогнулась.

— А рядом с вами нашли револьвер, Александра Николаевна. Вы не отпустили рукоять даже после падения и удара.

Нервный смешок вырвался у меня помимо воли.

— Не самая лестная характеристика для княжны, — фыркнула себе под нос.

Но Всеволод услышал и вскинул бровь.

— Вы знаете, кто на вас напал?

Карие глаза со светлыми вкраплениями — словно капли янтаря — смотрели ни меня неотрывно.

Особисты не напрасно назывались Особым присутствием. Они не подчинялись никому, кроме Государя и главы правительства, и были наделены широчайшим спектром полномочий и возможностей.

И нужны были, чтобы сдерживать боярские, магические роды от покушений на захват власти.

— Простите, Всеволод Кириллович, я всё же не до конца понимаю… почему дело попало к вам? Даже если на нас напали, то это компетенция магической жандармерии, разве не так?.. — и я недоумённо моргнула несколько раз. — Едва ли род Вяземских можно причислить к особам государственной важности.

Ланской улыбнулся без капли улыбки в посуровевшем взгляде.

— Если угодно, называйте это моим профессиональным чутьём, Александра Николаевна. Так есть ли у вас предположения, кто и по какой причине на вас напал? Откуда и куда вы направлялись?

— Я плохо себя чувствую, Всеволод Кириллович, — сказала и ничуть не соврала. — С вашего позволения я бы продолжила разговор в другой день. Мне необходимо ещё справиться о здоровье Алексея Семёновича.

Он смерил меня очень долгим взглядом и поднялся.

— Конечно. Пожалуй, я сопровожу вас в госпиталь.

Возразить хотелось нестерпимо. Что-то в Ланском бесконечно меня тревожило. В его обществе мне было неуютно с первой секунды нашего знакомства.

Но я была совсем одна, автомобиль разбит, и я не знала даже, дожидался ли меня у конторы Руднева экипаж, на котором я приехала утром, или, не получив от меня вестей, возница отправился в особняк.

— Как вам будет угодно, — сдалась я. — Но перед этим я бы хотела привести себя в порядок.

Сказала и слегка покраснела, словно выпускница Смольного. Всё же о некоторых вещах говорить было неловко в любом времени и при любых обстоятельствах.

— Конечно, — невозмутимо ответил Ланской.

Наклонившись, он взял шинель и подал мне руку.

— Я провожу вас.

Голова кружилась, и несколько секунд я сжимала его ладонь изо всех сил: благо мужчина надел перчатки. Затем поспешно отпустила и шагнула к двери.

Здание, которое занимали особисты, оказалось ничем не примечательным. Просторные коридоры, высокие потолки, лепнина на светлых стенах, поскрипывающий под ногами паркет. Ланской проводил меня до уборной и сперва заглянул в неё, чтобы убедиться, что внутри пусто.

— Можете быть спокойны, — выйдя, подбородком указал на дверь. — Я буду здесь.

В уборной я долго держала руки под горячей водой, пытаясь успокоиться. Затем смыла с лица и шеи кровь, отметив, что повязка над бровью наложена идеально. Пусть и под обезболивающим, но я старалась не шевелить правой рукой. Хорошо, что только вывих. Сразу после столкновения я подозревала у себя перелом.

Траурное платье выглядело, конечно, потрёпанным. Шляпку с вуаль, похоже, я потеряла безвозвратно. Как и перчатки...

— Ничего, — сказала я, глядя на себя в зеркало. — Нужно убедиться, что поверенный в порядке. А потом сразу в особняк.

К матушке и дяде...

За дверью ждал особист, но я не спешила выходить. Я не обманывала себя глупой надеждой: сопроводить меня до госпиталя он предложил лишь потому, что хотел продолжить беседу. Нужно быть осторожной в словах. Пусть особисты формально подчинялись только государю и главе правительства, на самом деле всё было гораздо сложнее и запутаннее.

— Я готова, Всеволод Кириллович, — произнесла я, выйдя в коридор.

Он молча кивнул и отошёл от стены.

Интересно, как мы доберёмся до госпиталя? Пожалуй, прямо сейчас я не смогу заставить себя сесть в автомобиль. Достаточно на сегодня.

У дверей Ланской накинул мне на плечи шинель.

— А вы как же? — спросила, невольно тронутая его заботой.

— У меня кожух в санях.

— Мы на санях поедем?

— Вы предпочли бы автомобиль? Не думаю, а в экипаже сильно трясёт, — мужчина пожал плечами и поднял повыше воротник кителя, прежде чем адъютант распахнул перед нами тяжёлые створки и, и мы оказалась снаружи.

В лицо сразу ударил сырой, холодный воздух.

Сани ждали у самого крыльца: приземистые, широкие, с высокими полозьями. Лошади нетерпеливо перебирали копытами, отфыркиваясь и подрагивая в упряжи; из-под дуг поднимался пар.

Ланской обошёл сани первым, вытащил скрытый под шкурами кожух, надел его и затем подал мне руку.

— Осторожно.

Я оперлась на его ладонь и шагнула на подножку. Он помог мне устроиться, поправил подол платья, чтобы тот не попал под полозья, и лишь после этого сам сел рядом. Без лишних слов он набросил мне на ноги тяжёлую шкуру, и густой мех сразу согрел.

Возница щёлкнул кнутом, и лошади тронулись.

Ланской сидел рядом, не касаясь меня, но его присутствие ощущалось отчётливо. Он смотрел вперёд и только изредка бросал короткие взгляды в мою сторону.

— Если станет холодно, скажите.

— Хорошо, — ответила я и поглубже спрятала руки под меховую шкуру.

Наконец, мы доехали до госпиталя.