Глава 4.1

Из воспоминаний, которые, словно живые, встали перед глазами, меня выдернул голос Ланского.

— Александра Николаевна.

Я подняла взгляд: особист стоял рядом со скамьёй, на которой я сидела, и протягивал чашку чая.

— Я отправил срочное сообщение в вашу усадьбу, чтобы родные не волновались. Возможно, дядя приедет за вами.

— Благодарю, — произнесла я, торопливо приняла из его рук чашку и отвернулась, чтобы не встречаться глазами.

Я сомневалась, что Леонид доберётся до Петрограда, но не стала ничего говорить. Не хотела ещё сильнее привлекать внимание Ланского. Впрочем, сильнее уже не получилось бы. На его глазах я пробудила дар рода, который считали угасшим последние сто лет, а до того — «медленно затухающим». Сменилось несколько поколений, и о величии Вяземских давно забыли.

А теперь… теперь я провела ритуал, пробудила магию, что спала в моей крови, позволила Ланскому стать свидетелем.

И я уже понимала, что особист не отпустит меня. И никогда не забудет. Он обязан доложить обо мне, если только...

… если только я не заставлю его замолчать.

И лучше сделать это сей же час.

Поставив чашку на скамью, я огляделась. Нападение на нас обернулось жутким переполохом: к моменту, как спал купол, вернулся возница с подмогой. Они увидели меня на грани истощения, Ланского с опустошённым резервов, чёрные выжженные пятна на снегу — всё, что осталось от теней. И безымянного мага, которого успел схватить особист.

Меня тотчас отнесли в госпиталь, поднялась суета: неслыханное дело, нападение на дознавателя особого Присутствия в Петрограде! Прибыли и сослуживицы Ланского, и начальство, и газетчики, и магическая полиция, и жандармы...

— Я спасла вам жизнь, Всеволод Кириллович, — я подняла на особиста взгляд.

Он сперва кивнул, а затем в светло-голубых глазах вспыхнуло понимание. И ярость.

— У вас передо мной долг жизни, — продолжила я решительно, не позволив ему опомниться. — И в оплату я требую молчание о том, чему вы стали свидетелем.

Ланской разгневанно отшатнулся.

Договорив, я впилась ладонями в край скамьи, пытаясь справиться с внутренней дрожью.

— Вы не имеете права, княжна, — низким голосом процедил Ланской. — Я государев человек, я давал клятву верности, я не могу утаивать подобное...

— Ваша присяга не будет нарушена, — сказала я, смотря в сторону, потому что на него смотреть было тяжело. — Ведь вы поступаете так против воли. Я вынуждаю вас. Как вы прекрасно знаете, долг жизни выше любой клятвы, пусть даже и Государю.

По лицу Ланского прошла гримаса. Он смотрел на меня с таким уничижительным выражением, словно жалел, что предложил довезти меня до госпиталя, а потом спас. Пусть и при моей непосредственной помощи.

Он молчал, но его согласие и не требовалось. Тем прекрасен и одновременно ужасен был долг жизни, потому что я могла попросить почти всё что угодно, а Ланской не мог отказать. Магия не позволила бы ему. Она же не позволит нарушить этот обет.

Теперь, верно, Всеволод Кириллович меня возненавидит. Он гордец, такие не прощают, когда их щёлкают по носу или к чему-то принуждают.

Но у меня не было выбора. Он должен молчать о ритуале. Никто не должен знать.

— И какую же версию произошедшего вы изволите рассказать? — ледяным голосом поинтересовался Ланской, вздёрнув бровь.

Я почувствовала резкое колебание воздуха, а затем мужчина отошёл от меня к противоположной стене.

— Что вы всех одолели, Всеволод Кириллович, — я пожала плечами и искоса на него посмотрела.

Во взгляде Ланского презрение ко мне смешалось с раздражением и злостью.

Пусть.

— Так и было, впрочем, — торопливо добавила я.

— Это ложь, — отчеканил Ланской. — Моих сил не хватило, чтобы справиться с таким нападением. Вы, конечно, вольны закрыть мне рот, княжна, но вы не можете отрицать, что целью магов являлись вы.

— Кто знает, — я усмехнулась уголком губ. — Быть может, они затаили зло на особое Присутствие.

Судя по резкому, недовольному выдоху Ланского, мои слова ему по вкусу не пришлись.

— Мы с вами поняли друг друга, Всеволод Кириллович? — я всё же подняла на него взгляд и обожглась злостью, что клубилась в его глазах. — Вы ни с кем, кроме меня, и ни в каких формах не имеете права обсуждать ни мой дар, ни потоки магии, ни ритуал, ни слова, которые я произносила. Ничего, что связано с родовым даром Вяземских.

— Я вас понял, княжна, — проскрежетал Ланской.

От более близкого «Александра Николаевна» не осталось и следа.

— Благодарю, — кивнула я.

Щёлкнув каблуками, он развернулся и спешно зашагал по коридору и уже спустя несколько секунд скрылся за углом.

Больше он ко мне не подходил. Ни он, ни другие дознаватели. Я полагала, что Ланской взял на себя все хлопоты, и допрашивать меня не будут. Кто я в их глазах? Княжна с несуществующим даром, которая лишь путалась в ногах у героя Империи…

Как я и предполагала, из родных никто за мной не явился.

На ночь меня оставили под наблюдением в госпитале, и это оказалось весьма кстати: мне сменили пластырь на лбу и дали облегчающее боль лекарство, так что вывихнутое плечо меня не беспокоило.

А утром мне сообщили, что Руднев пришёл в себя.

Вместе с сестрой милосердия после завтрака я пошла его навестить и всю дорогу слушала восхищённый щебет о вчерашнем происшествии. События вечера уже успели приукрасить: по словам сестры, на Ланского напала армия теней, а следы заговора уходили куда-то заграницу.

Она же показала мне утренние газеты: Всеволода Кирилловича воспевали как героя, а обо мне не упоминали даже вскользь.

«Вот и прекрасно».

Увидев Алексея Семёновича в сознании, я обрадовалась, словно он приходился мне близким родственником. Но поверенный пострадал из-за меня, потому я чувствовала за собой вину.

— Я поразмышлял, Александра Николаевна на досуге, — сказал Руднев, едва мы остались наедине после угода сестры милосердия. — Надобно вам охранителя подыскать.

— Надобно, Алексей Семёнович, — согласилась я и облегчённо выдохнула.

Кажется, сдаваться и отказываться от меня Руднев не намеревался.

В нашу загородную усадьбу я вернулась ближе к вечеру. Из госпиталя меня отпустили с лёгким сердцем: благодаря магии мы исцелялись быстрее простых людей. А вот поверенного оставили ещё на ночь. Грозили и дольше, да только время утекало сквозь пальцы, и я хотела завершить все формальности с опекой над Вячеславом как можно скорее.

Дома меня встретила взволнованная и раздражённая матушка и растерянный дядя. Пусть и не сразу, но слухи, что во время нападения на старшего дознавателя Присутствия рядом с ним находилась княжна Вяземская, всё же просочились в газеты.

— Александра! — мама ходила за мной по пятам. — Это уму немыслимо! Что ты там делала? Почему ты вечно оказываешься замешена в сомнительных историях...

Это было неправдой. До смерти отца в прошлой жизни я была тихой, покорной мышкой. Да и после — тоже.

— Что скажут люди? Княжна Вяземскаяошивалась, — мама процедила это слово, скривившись, словно откусила что-то кислое, — в компании мужчины, с которым не была помолвлена! Какой урон твоей репутации! Ты слышишь меня, Александра?! Как мы найдём мужа, если о тебе будут шептаться в петроградских салонах? — матушка заламывала руки.

А я пыталась придумать, где взять денег на охранителя. Идея поверенного была блестящей, но требовала затрат... Которые и так неизбежны. Если я возьму Вячеслава под опеку, и мы переедем в городской дом...

— Мама, я должна кое-что вам сказать, — после ужина мы собрались в гостиной, и я решила, что дольше тянуть нельзя.

Княгиня Ирэн окинула меня недовольным, настороженным взглядом.

— Наш поверенный отыскал в метрических книгах записи о мальчике, который состоит с Вяземскими в дальнем родстве. Я хочу взять его под опеку до малого совершеннолетия. В нём может пробудиться родовой дар.

Звонкая, почти хрустальная тишина опустилась на гостиную после моих слов. Которая вскоре была разрушена матушкиным слегка истеричным смехом.

— Александра, ты сошла с ума, — заключила она и обернулась к дяде, ища поддержки, но Леонид смотрел только на меня.

И я подумала впервые, мог ли он знать о внебрачном сыне своего брата?.. И если знал, то почему утаивал? Даже когда стало понятно, что у Вяземских почти не осталось магии?..

— Нет, мама, — я качнула головой. — Мальчика зовут Вячеслав, завтра я отправлюсь за ним в приют.

— Ты никуда не поедешь! И думать не смей! — матушка хлопнула ладонью по подлокотнику. — Я запрещаю тебе!

— Вы не можете мне запретить.

— Я твоя мать, в конце концов! — лицо мамы пошло некрасивыми красными пятнами, как случалось прежде, когда она гневалась на отца. В отчаянии она вновь воззвала к дяде. — Леонид!

— Сашенька, я не думаю, что это разумно, — не слишком уверенно произнёс он, и матушка согласно фыркнула.

— Мальчика я привезу завтра вечером. Я попрошу дворецкого подготовить для него комнату. И мы также должны подумать о переезде в городской дом. Его содержание потребует меньших затрат.

У мамы пропал дар речи. Она смотрела на меня, широко распахнув глаза, и её губы подрагивали, а лицо было искажено гневом, и на миг моё сердце затопили жалость и боль. Я пыталась спасти её от смерти, всех нас спасти, но видела, что своими действиями лишь отталкиваю её от себя.

Я спасу её, но какой ценой? Стану для неё врагом?..

Говорить больше было не о чём. Вместо спальни я поднялась в кабинет отца. С поверенным мы не успели подробно коснуться финансов, и я хотела попытаться понять, можем ли мы продать что-то. Пусть и догадывалась, что почти ничего из имущества не осталось. А изыскать средства и для охранителя, и для Вячеслава, и для переезда требовалось срочно. Влезать в долги не хотелось отчаянно. Да и не так много нашлось бы людей, к которым я могла обратиться.

В прошлой жизни огромные суммы нам ссужали Черкасовы. Мама принимала их с улыбкой. Наверное, полагала, что так и надо: мужчины должны заботиться о слабых женщинах, оказавшихся в затруднённом положении.

Теперь на ум мне приходил только Ланской. Его светлость Пётр Сергеевич, а не особист, разумеется.

Откинувшись в кресле, я перевела взгляд на свои ладони. Ничего не изменилось за последние сутки, я не чувствовала бегущей по венам магии, но знала, что она где-то внутри. Притаилась и ждёт, когда я к ней потянусь. Также я знала, что вскоре мне всё равно придётся раскрыть свою тайну.

После вступления в наследство я должна прибыть ко двору и присягнуть на верность Государю. А ещё провести формальный ритуал принятия родовой магии.

И, боюсь, именно он заставит меня всё рассказать.

Но время ещё оставалось. Три месяца — срок малого траура. Я должна стать сильнее. Прежде Вяземские умели отражать чужую магию, а не только усиливать её. И чтобы выжить и защитить себя, я должна научиться этому. Знать бы ещё, у кого и как...

Утром за завтраком меня встретило ледяное молчание матушки и нервозность Леонида. Накануне я распорядилась подготовить для Вячеслава комнату. Дворецкий передал, что мама пыталась отменить мой приказ, но не преуспела. Слуги подчинялись главе рода, и её слово утратило для них силу в миг, когда отец испустил дух...

— Ты совершаешь ошибку, Александра, — сказала мама напоследок, не скрывая осуждения. — Ты обрекаешь Вяземских на ещё большее прозябание. Сперва тебя видели в одних санях с мужчиной, который тебе не жених. Теперь ты намерена взять из приюта безродного щенка. Скажи на милость, ты не думала, что метрическую книгу могли подделать? Да и как в мальчишке проснётся магия, если она не проснулась ни в тебе, ни в отце, ни Леониде? Ни в ком из Вяземских!

Её слова ощущались настоящей пощёчиной.

— Я всё равно попытаюсь, мама, — только и сказала я и вышла из-за стола.

За несколько часов добралась до госпиталя и встретилась с Алексеем Семёновичем. Он дожидался меня на первом этаже, где шёл приём больных, и был не один. Компанию ему составлял тот, кого меньше всего я ожидала увидеть.

— Доброго дня, Всеволод Кириллович, — произнесла я растерянно, не сумев удержать лицо.

— Здравствуйте, Александра Николаевна, — сказал Ланской, пока Руднев за его спиной различными гримасами пытался мне что-то сообщить. — Прибыл расспросить вашего поверенного и узнал, что Алексей Семёнович намерен уйти из-под надзора докторов, несмотря на их многочисленные возражения.

— Это не преступление, уважаемый Всеволод Кириллович, — кисло заметил Руднев. — Как я вам уже говорил.

— Конечно, — с невозмутимым лицом согласился Ланской.

Выглядел он так, словно последние два дня не спал. Но небритости или небрежности в одежде не допускал, и нынче тёмно-синий китель сидел на его плечах, как влитой. Некстати я припомнила, как с мясом вырвала все мелкие золотистые пуговицы, когда развела полы, чтобы добраться до обнажённой кожи Ланского.

— Тем не менее, я вас так и не допросил о событиях до нападения на вас, Александра Николаевна. Допервогонападения, если быть точным, — мужчина цепко на меня посмотрел. — Можем поговорить по дороге к Николаевскому сиротскому приюту. Вы же туда направляетесь? Накануне поздно вечером поступил запрос от вашего имени на опеку над сиротой.

— Всеволод Кириллович, как я признательна, что вы намерены нас сопроводить! — воскликнула я воодушевлённо.

Руднев посмотрел на меня удивлённо, Ланской — настороженно.

Усмехнувшись, я мысленно закатила глаза. Даже любопытно, чего ожидал господин особист?.. Что я стану сопротивляться и привлеку к нам лишнее внимание и заставлю его убедиться в своих подозрениях, какими бы они ни были?..

Из-за желания взять Вячеслава под опеку на меня дважды напали в течение суток. И неизвестно, какой приём нас ожидает в приюте. Пусть лучше Ланской нас сопроводит. Быть может, старший дознаватель столичного Присутствия охладит горячие головы.

— Прекрасно, — акульей улыбкой улыбнулся Всеволод. — Я по случаю просторный экипаж взял.

Из госпиталя я вышла, придерживая поверенного под локоть. Ланской шагал перед нами. Он, верно, не замечал или, быть может, давно привык к впечатлению, которое производил на окружающих. Едва завидев на его шинели шеврон Особого магического присутствия, люди рассыпались в стороны, уступая дорогу. Ему в спину летело множество взглядов, и палитра их разнилась от восхищения до презрения. Никто не желал вставать у него на пути.

Ланской был подобен ледоколу. Идти позади него было и страшно, и волнительно.

Сесть в экипаж мне помог Руднев. До Всеволода я опасалась дотрагиваться даже в перчатках. Пробудившийся дар был невероятно нестабилен. Кто знает, как он отзовётся, когда почувствует знакомую силу? Ведь он уже пропитался магией Ланского. Пропустил её через себя.

Пока мы медленно пробирались через дорожную неурядицу: снег стаял за одну ночь, и экипаж едва ли не плыл по грязи неприятно-коричневого цвета, — особист устроил нам допрос, вежливо прикрытый словом «беседа». Поверенный отвечал за нас обоих, я лишь внимательно слушала.

Руднев повторил легенду, которую я поведала сперва начальнику приюта, а затем повторила дома: Вячеслав — сирота с каплей крови Вяземских, и мы надеялись, что в нём пробудится родовой дар.

Брови Ланского взлетели ко лбу, когда он услышал о пробуждении дара. Полный сдерживаемых чувств взгляд прикипел ко мне, впился в моё лицо, но я притворилась, что увлечённо рассматриваю улицу из небольшого окошка.

Как же хорошо, что я успела взять с него клятву. Смогла выиграть немного времени.

Часть города, где располагался приют, была всё так же уныла, а сторож — неприветлив и груб. Но, по крайней мере, не стал плевать нам под ноги.

Положительно, присутствие Ланского играло нам на руку.

Запах кислой капусты также никуда не делся.

Я внимательно наблюдала за Ланским, пока мы шли по длинным коридорам и поднимались по лестнице. Лицо его сохраняло бесстрастное выражение, а вот в глазах горел беспокойный огонь. Но он ничего не сказал насчёт убогости этого места. Императрица и другие женщины императорской семьи опекали некоторые приюты и занимались благотворительностью, но до Николаевского приюта, похоже, их милости не доходили.

Черкасов-Лебедев оказался в кабинете, даже не пришлось ждать его или разыскивать по всему Петрограду. Он сперва приветствовал нас весьма нелюбезно, но, увидев Ланского — тот вошёл последним — застыл на несколько мгновений с открытым ртом.

И сразу подобрался, вскочил с кресла, с которого не спешил прежде подниматься.

— Вы по какому вопросу, уважаемый Всеволод Кириллович? — спросил и несколько раз быстро облизал губы.

— По тому же, по которому Её сиятельство княжна Вяземская, — немногословно отозвался Ланской.

Михаил Платонович, наконец, повернулся и посмотрел на нас с поверенным. Невольно я отметила, что он не спросил ничего ни о пластыре на лице, ни на перевязи, в которой покоилась левая рука Руднева.

Мелочь вроде бы. Неважная даже.

Но по мне — так весьма говорящая.

— Накануне срочной курьерской почтой вам были доставлены все документы касательно Вячеслава Николаева, — сказал поверенный.

Сирот нарекали фамилией по названию приюта. Для простоты и удобства.

— Всё верно, — поджав губы, кивнул Черкасов-Лебедев.

Его маленькие глазки бегали с моего лица на лицо Ланского. Я бы предупредила особиста, что своим визитом он нажил проблем со старшими Черкасовыми, но... он взрослый мужчина, офицер. Должен был понимать сам, когда навязался сопроводить нас.

— Мальчик готов? — прохладным голосом спросил Руднев.

У него на висках выступили бисеринки пота. Стоять ему было тяжело, но единственный стул предложили мне.

— Прикажу привести его, — сказал Черкасов-Лебедев и, как в прошлый раз, покинул кабинет не меньше, чем на четверть часа.

Мои ладони заледенели. После такой отлучки нас пытались убить. Чего ждать сегодня? Очередного покушения?..

— Как много времени требуется, чтобы отдать распоряжение, — безэмоциональным голосом заметил Ланской.

— Действительно, — согласился с ним Руднев.

Начальник приюта вернулся ещё минут через десять, и не один. С ним вошёл высокий мужчина со строгим, худощавым лицом. Он носил весьма потрёпанный сюртук и невыглаженный жилет с засаленными краями. Жёсткой хваткой он держал Вячеслава за плечо. Тот, в свой черёд, стискивал в руках потрёпанный вещевой мешок.

Да-а. С небогатым приданым отпускал приют сирот.

Мужчина оказался воспитателем. Он подтолкнул Вячеслава вперёд и на протяжении нескольких минут монотонным голосом перечислял все его прегрешения.

Мальчик стоял с отсутствующим видом и словно даже не слышал его.

— Дерзит, постоянно перечит. Нуждается в твёрдой руке и регулярных наказаниях. Рекомендую розги несколько раз в неделю, — с важным надутым видом договорил воспитатель и, наконец, замолчал.

Хотелось спросить, кто же Вячеслава превратил в дерзкого мальчишку, ведь в этот мир он пришёл невинным младенцем.

— Благодарю, — но я ограничилась лишь сухим кивком и посмотрела Черкасову-Лебедеву в глаза. — Все формальности улажены? Я могу забрать Вячеслава?

— Да, — нехотя подтвердил он и протянул Рудневу папку неряшливо оформленных документов.

Пока поверенный изучал их внимательнейшим образом, я разглядывала Вячеслава и чувствовала, что Ланской изучает меня. Мальчик же смотрел в пол и на свои потрёпанные башмаки.

— Приемлемо, — процедил Алексей Семёнович и хлопнул папкой. — Есть несколько помарок, но не страшно.

Черкасов-Лебедев едва не поперхнулся от возмущения.

— Вот и прекрасно, — я решительно встала и обвела мужчин взглядом. — Господа, — кивнула на прощание и посмотрела на мальчишку. — Идём, Вячеслав.

— Помните, Александра Николаевна, вы всегда вольны вернуть его, — уже мне в спину крикнул начальник приюта.

Мы вышли в коридор.

— Хочешь попрощаться с приятелями? — спросила я Вячеслава, но тот угрюмо мотнул головой.

— Хорошо, — сказала ровно. — Тогда едем домой.