Глава 5

Ланской предложил сопроводить нас, и я вынужденно согласилась, пусть и понимала, что намерения его не были благами. Прикрываясь мнимой обеспокоенностью, он намеревался за мной проследить. Но в приюте его присутствие пришлось весьма кстати.

Выиграв одну крохотную битву, я была далека от победы в войне. Жизнь моя по-прежнему находилась под угрозой.

Необходимо как можно скорее отыскать средства для охранителя. Руднев успел шепнуть, что у него есть на примете несколько знакомых, годящихся на эту должность. Стоимость их услуг являлась краеугольным камнем.

— Вам придётся остаться у нас на ночь, Всеволод Кириллович, — сказала я Ланскому перед тем, как экипаж тронулся. — Мне, признаться, не хотелось бы оказаться втянутой в скандал... — и я очень выразительно на него посмотрела.

Всё же неприлично было спрашивать о невесте или помолвке.

Впрочем, особист понял меня.

— Не тревожьтесь, Александра Николаевна. Я не связан ни с кем обещанием.

— Чудесно.

Весь долгий путь до загородного особняка Вячеслав молчал. Лишь сверкал из стороны в сторону глазами. Взгляд у него был тяжёлый, исподлобья. Он сидел, вжавшись в самый дальний угол сиденья, обхватив обеими руками лёгкую котомку с вещами.

Ни на меня, ни на Ланского он не смотрел.

Впрочем, иного я и не ждала.

В особняке мы оказались как раз к позднему ужину, и когда мы вошли в коридор, я даже поблагодарила мысленно Ланского, что тот взялся нас сопроводить. Его присутствие избавило меня от отвратительной сцены, которую матушка намерена была закатить, увидев Вячеслава. Но затем вошёл особист, а при посторонних скандалы недопустимы.

И мама превратилась в саму любезность, пусть и посматривала на Всеволода с настороженным любопытством. Ещё и мне успела шепнуть: «уже мужчин в дом приводишь, Александра?!»

Вячеслава поселили в моей старой детской. Я велела принести ужин ему в комнату и пообещала, что утром мы обо всём поговорим. Мальчишка лишь угрюмо кивнул. Он напоминал мне бомбу: с виду тихая, но стоит тронуть, и прогремит взрыв.

Я только надеялась, что это случится, уже когда Ланской утром покинет наш дом. Переодевшись в тёмно-фиолетовое траурное платье и освежившись, я спустилась к ужину. Матушка, дядя и Всеволод расположились в гостиной, и атмосфера там царила весьма далёкая от непринуждённой.

В коридоре я уловила обрывок беседы.

— ... стало быть, Всеволод Кириллович, это с вами в санях ехала моя дочь, когда было совершено это варварское нападение, о котором писали в газетах?

— Всё так, Ваше сиятельство.

— Отчего же вы подвергли Александру опасности? — недовольно выговаривала ему мама. — Неужто вам, офицеру и дворянину, не приходило в голову, что...

— Прошу прощения, я немного задержалась, — пришлось невежливо перебить матушку и войти в гостиную. — Ужин уже накрыли. Всех прошу к столу.

Мама поджала губы и едва заметно покачала головой, смерив меня выразительным взглядом. Ланской также задержал на мне взор. Уверена, из нескольких реплик мамы он сделал определённые выводы.

Ужин прошёл в не менее напряжённой атмосфере.

Едва мы расселись и приступили к первой смене блюд, матушка вновь заговорила со Всеволодом.

— Верно ли я понимаю, что вы нынче сопровождали мою дочь при посещении приюта для сироток?

От «сироток» меня покоробило.

— Как и наш поверенный, мама, — я поспешила вмешаться.

— Александра в последнее время принимает решения слишком поспешно, — но она притворилась, что не услышала меня. — Смерть отца, несомненно, повлияла на неё. Решение взять сироту при нашем бедственном положении никак нельзя назвать обдуманным решением взрослой женщины, которой хочет казаться моя дочь.

Мама бросила колкий взгляд на Ланского.

— Вы, как человек службы, несомненно, понимаете, как опасны импульсивные поступки? И согласны со мной?

— Конечно, Ваше сиятельство.

Всеволод Кириллович избрал единственную верную тактику общения с матушкой: не спорить с ней.

— Леонид, — она обратилась за поддержкой, — Леонид, вы ведь тоже находите, что молодой девушке сейчас больше пристало искать надёжного супруга, чем ввязываться в неженские дела?

Я почувствовала, как румянец всё же вспыхнул на скулах, выдавая моё раздражение. Дядя оказался в затруднительном положении, но после недолгого раздумий кивнул и занял сторону матушки. На её устах лежала лёгкая, почти добродушная улыбка. И она подчёркнуто избегала на меня смотреть.

— А вы как считаете, Всеволод Кириллович? — не добившись от него ответа, матушка была вынуждена задать прямой вопрос.

— Мама, Всеволод Кириллович не обязан участвовать в подобных обсуждениях во время ужина. Давайте подберём более подходящий предмет для беседы, — произнесла я ровно, стараясь, чтобы голос не выдал ни раздражения, ни усталости.

Матушка перевела на меня уязвлённый, будто бы обиженный взгляд.

— Как тебе будет угодно, Александра, — она поджала губы и замолчала.

За столом воцарилась тишина. Слуги незаметно сменили блюда, и до конца ужина не было произнесено и пары слов. Мама всем видом показывала, как её задели моя нелюбезность и нежелание Ланского поддерживать разговор. Всеволод хорошо умел держать лицо, и по нему нельзя было сказать, заметил ли он холодную обиду матушки. Дядя безуспешно пытался оживить беседу, но сдался после пары попыток.

Сразу после ужина я оговорилась усталостью и поднялась к себе. Дворецкий проводил Ланского до гостевой спальни, и я успела перехватить его в коридоре.

— Я хотела бы извиниться за вопросы матушки, — обратилась я к нему, избегая смотреть в глаза. — И её тон.

Я увидела, как мужчина пожал плечами. За его спиной неподвижной глыбой застыл дворецкий.

— Вам не за что извиняться, Александра Николаевна. Доброй ночи, — и Всеволод со мной распрощался.

Я заснула почти сразу же, как добралась до спальни, чувствуя невероятную усталость, и проснулась позже, чем привыкла. Меня разбудила взволнованная горничная.

— Голубушка, княжна, вставайте, — она склонилась над постелью и дотронулась до моего плеча.

— Что случилось? — распахнув глаза, я увидела её взволнованное лицо.

— Ой, там такое... — она всплеснула руками. — Княгиня велела мальчонку вашего розгами побить. А ещё телеграма пришла, от князя Черкасова. Мол, хотят приехать.

Сон слетел с меня в одно мгновение.

— Живо ступай и скажи, чтобы пальцем никто не смел трогать Вячеслава, — велела я, торопливо вскочив с кровати и закутавшись в халат.

— Сперва одеться вам подсоблю.

Очевидно, горничная считала, что одежда княжны гораздо важнее приблудного мальчишки.

— Ступай вниз, — но я одернула ее и почти подтолкнула к двери. — И передай, что я запретила наказывать Вячеслава.

Наверное, что-то мелькнуло на моём лице, или прозвучало в голосе, но горничная возражать больше не посмела. Закивала и бросилась к дверям. Я же принялась переодеваться. Умылась ледяной водой, волосы заколола кое-как, а платье надела самое простое домашнее.

Повышенные голоса доносились с первого этажа. Там у матушки был салон: так она его называла. На деле же огромная застекленная веранда, в которой для нее отец выстроил чудесный сад. Заказывал диковинные растения, не считая денег, но зато нынче и летом, и зимой под стеклянной крышей что-то постоянно зеленело и цвело.

У дверей в салон я застала крайне раздосадованную матушку, озадаченного дядю, дворецкого и нашего конюха. В паре шагов от него на полу валялись длинные прутья, сам он морщился из-за прокушенной до крови ладони, а неподалеку, прижавшись спиной к стеклянной стене и диковато оглядываясь, застыл Вячеслав.

— Полюбуйся, Александра! — обронила мама, стоило мне появиться. — Полюбуйся на творение рук своих!

Я обвела взглядом салон. Мальчишка выглядел невредимым, в отличие от конюха. У Ефима кровила ладонь, и на ней я разглядела отчетливый след зубов.

— Надерзил мне, ослушался, разбил горшок, который мне твой покойный батюшка заказывал из-за границы, сцепился с Ефимом... — мама замолчала, устав перечислять все прегрешения Вячеслава.

Набрала в грудь побольше воздуха и продолжила.

— Кого ты привела в наш дом, Александра? Видел бы это твой несчастный отец!

Вячеслав перестал насупленно озираться по сторонам. Теперь он внимательно прислушивался к тому, что говорила матушка. Ее слова он впитывал как губка.

— Под опеку Вячеслава взяла я как глава рода. В отношении него исполняются только мои распоряжения, — и я посмотрела по очереди на дворецкого и конюха. — Это понятно?

— Александра Николаевна, да что же это делается! — Ефим сперва кивнул, а после все же не выдержал.

Он выставил перед собой ладонь и потряс. Место вокруг укуса опухло и покраснело. Могло быть задето сухожилие...

— Руку насквозь прокусил, паршивец!

И пусть душой я была на стороне конюха, пришлось одернуть его.

— Ефим, ты говоришь о члене нашего рода, — жестко произнесла я. — На первый раз — только на первый — я тебя прощаю. Еще раз повторится, и ты покинешь наш дом.

Теперь на меня смотрели все. И родня, и слуги.

— Ефим все понял, Ваше сиятельство, — вмешался дворецкий. — Не извольте беспокоиться.

Мой взгляд наполнился жгучей благодарностью.

— Очень хорошо, — но голос по-прежнему звучал твердо. — От розог нужно избавиться.

— Александра, ты в своем уме? — не выдержав, мама стремительно подошла ко мне и попыталась схватить за плечи.

Я ловко вывернулась и отступила на шаг.

— Вячеслав, ступай в свою спальню. Я приду, и мы поговорим.

Конечно, сразу же он не послушался. Посмотрел на меня недетским взглядом. Проницательно. Оценивающе. Как если бы прикидывал мысленно, стоит ли сделать, как было велено, или еще немного поупрямиться?..

Не знаю, что я стала бы делать, продолжи он упираться, но в какой-то момент Вячеслав отлепился от стены и, ужом проскользнув мимо всех, застучал ботинками по лестнице.

— Александра, стало быть, слово матери для тебя и гроша ломаного не стоит?.. — у княгини задрожали от обиды губы. — Разве такой я тебя воспитывала? Разве этому учила?

— Мама, Вячеслав и дня не успел пробыть в особняке, а вы начали с розог. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Я помассировала виски. Утро только началось, а я уже чувствовала смертельную усталость.

— В приюте их каждый день наказывают, и правильно! Только так из них выйдет толк, — с пугающей уверенностью заявила матушка, которая о приютах, верно, только в газетах читала.

Она даже не представляла, какой именно толк вышел из Вячеслава в моей прошлой жизни. Ему было почти тринадцать, когда Глеб забрал его к нам. Рассказал, как лживые и подлые родственники избавились от него, испугавшись силы, что в нем таилась. Предоставил полную свободу, всячески одаривал, подкупал, всюду водил с собой, позволял участвовать в увеселениях взрослых мужчин.

Я содрогнулась, вспомнив, и сделала глубокий вдох.

Меня и саму пугала мысль, что я забрала Вячеслава. Поселила в нашем доме.

Я никогда не забуду, каким он стал в прошлом. Этот образ и сейчас стоял у меня перед глазами, когда я смотрела на ребенка.

— Но я поняла, что мое мнение в этом доме не имеет никакого значения, — всхлипнула матушка, устав дожидаться от меня ответа. — Мать для тебя ничего не значит, Александра.

И княгиня Ирэн царственно удалилась, поманив за собой дядю. В коридоре я осталась в полном одиночестве: дворецкий и конюх ушли раньше, подняв с пола розги.

Прислонившись лбом к стеклу, я на несколько мгновений прикрыла глаза. Вячеслав ждал наверху, а еще ждала телеграмма от Черкасовых. Пожалуй, именно она — дело первостатейной важности. И я отправилась в людскую часть дома, чтобы поговорить с дворецким.

— Степан Андреевич, — я отыскала его в коридоре, что вел на кухню. — Матушка еще не отправляла ответ на телеграмму от князя Черкасова? — спросила, и в ожидании ответа сердце пропустило удар.

Во взгляде дворецкого мне почудилась хитрая усмешка.

— Ее сиятельство велела отправить, — сказал он и достал из внутреннего кармана свернутый листок. — А я к вам Дашку послал, чтобы разбудила.

Я подавила улыбку и развернула листок. Мама, конечно же, писала, что мы будем невероятно рады визиту и ждем Черкасовых.

— Мы в трауре, Степан Андреевич, — произнесла, глядя дворецкому в глаза. — Дом для визитов закрыт. Вяземские скорбят и не принимают гостей.

— Будет исполнено, Ваше сиятельство, — и вновь хитрая усмешка спряталась в его взгляде.

Склонив голову, он развернулся и зашагал по коридору. А у меня в груди, наконец, слегка ослабло напряжение, появившееся, едва я открыла глаза.

Теперь следовало привести себя в порядок. Все же в доме посторонний мужчина, наш гость, пусть и волей случая. А выглядела я совсем неподобающе. А после — поговорю с Вячеславом.

— Дарья, будь добра, помоги с прической, — я позвала горничную. — Только сделать все нужно быстро. Скоро уже спускаться к завтраку.

— Скоренько вас причешем, Александра Николаевна, голубушка, — затараторила она.

Дарья не обманула: элегантно заплела волосы, уложившись в десять минут. Затем также быстро помогла мне надеть более подобающее платье.

— Наш гость не проснулся еще? — поинтересовалась я, когда все было готово. — Если нет, то передай Степану Андреевичу, что хорошо бы его разбудить к завтраку.

— Непременно, голубушка, — кивнула Дарья.

Вдвоем мы покинули спальню, и я направилась дальше по коридору. Перед дверью в комнату Вячеслава остановилась на миг, прикрыла глаза, выдохнула весь воздух, что был в легких, и постучала.

Когда я вошла, Вячеслав стоял спиной к окну и смотрел на меня исподлобья. Такой же встрёпанный и дерзкий, как внизу в салоне или в приюте пару дней назад. Окинув спальню взглядом, я поняла, что свою скудную котомку он не разбирал. В комнате я не увидела ни одной его вещи.

— Тебя не накажут за укус, — сказала я сразу же.

Вячеслав никак не показал, что услышал. Или что для него есть разница, накажут его или нет.

— Но только на первый раз, потому что мы ещё не успели с тобой обсудить правила.

Впервые он пошевелился.

— Правила? — переспросил тихо.

Но голос не дрожал.

— Да, правила, которые ты будешь соблюдать. Ты теперь живёшь с нами, а не в приюте. Прежние правила не действуют. Нужны новые.

— Хм... — только и буркнул Вячеслав.

Мысленно я пожелала себе терпения и подошла к кровати, села на край.

— Правило первое. Кусаться нельзя.

— А чё сразу я? — огрызнулся Вячеслав. — Он меня за руку схватил и потащил куда-то! Я ж не знал куда!

— Ефим хотел отвести тебя в людскую.

— Ага. В людскую, — Вячеслав скривился. — А потом ваша маменька розги велела принесть. Слыхал я.

— Произошло недоразумение. Наказывать розгами в этом доме тебя никто не будет. Моя матушка больше такой приказ не отдаст.

Вячеслав криво, по-взрослому усмехнулся.

— Это ж она тут хозяйка, не вы.

— Хозяйка здесь я, — сказала я, и, видимо, что-то в моём голосе изменилось, потому что мальчишка моргнул. — Дом — мой. Слуги подчиняются мне. И Ефим с розгами подчиняется мне. А остальное тебя не касается. Тебя касается одно: пока ты в этом доме, тебя никто не выпорет.

— А хоть бы и пороли, — он независимо дёрнул плечом. — Подумаешь, розги. Меня в приюте не так драли, и ничего. Живой.

Сказал — и задрал подбородок. С вызовом. Мол, вот я какой. Битый. Не сломаешь.

— В этом доме, — повторила я, как могла спокойно, — никто никого не дерёт. Ни розгами, ни ремнём, ни чем бы то ни было ещё. Это не обсуждается.

Вячеслав посмотрел на меня, потом сказал: небрежно, через губу.

— Брешете, — бросил коротко, а потом нахохлился и добавил. — Но мне и не страшно. Можете хоть запороть. Я привыкший.

Я проглотила всё, что хотела сказать, и сказала другое.

— Теперь про Ефима. Он не должен был хватать тебя. С ним и нашим дворецким — Степаном Алексеевичем — я уже поговорила. Но и ты, если кто-то тебя трогает, — приходишь ко мне. Не кусаешь, не дерёшься. Приходишь и говоришь.

— А если вас нету?

— К Степану Алексеевичу. Наш дворецкий, ты его видел внизу.

— Старик, который крестился на меня?

— Он не на тебя крестился, а на ситуацию в целом. Но да, он.

— Ему-то я зачем?

— Затем, что я попросила. И этого достаточно.

Вячеслав дёрнул плечом — мол, как хотите.

— Правило второе. Еда — три раза в день за столом. Можешь не доедать, можешь просить ещё. Таскать со стола и прятать не нужно.

— Я не ворую! — вскинулся он мгновенно. Ощетинился, и глаза стали злые, колючие. — Я не вор.

— Я не сказала «воровать». Я сказала «прятать». Это разные вещи.

— Одна холера!

Я поморщилась от грубости, но решила пока повременить с замечаниями. Правил и так достаточно, лучше сосредоточиться на жизненно важных.

— Нет. Не один. В этом доме еда не кончается. Её не надо запасать.

Вячеслав скрестил руки на груди. Худые, в ссадинах, с обкусанными ногтями. Смотрел он на меня с выразительным прищуром и не верил ни единому слову. Ничего.

— Правило третье. Мыться каждый день.

— Ещё чего!

— Каждый день. Утром. Горячей водой.

— Это ж... это ж не по-людски, — выдал он с искренним возмущением. — Кажу неделю — оно ещё куда ни шло. А каждый день — так и кожа слезет.

— Не слезет. Я моюсь каждый день, и, как видишь, вполне себе жива.

Он окинул меня оценивающим взглядом. Видимо, проверял, не слезла ли с меня кожа.

— Вы барыня. У вас другая кожа.

— Кожа у всех одинаковая, Вячеслав.

— Неа.

Я глубоко вдохнула. Выдохнула.

— Мыться. Каждый день. Это не обсуждается. Правило четвёртое. В скором времени к тебе будет приходить учитель. Грамота, арифметика, правила приличия. Позже начнёшь изучать языки. И родовую магию.

— Не буду.

— Будешь.

— Не буду! На кой мне? — он оттолкнулся от подоконника. — Вы меня зачем забрали-то, а? Ну? По-честному?

— Я уже говорила. В тебе течёт кровь Вяземских и может проснуться родовой дар. Даже если не проснётся, под моей опекой ты проживёшь до семнадцати лет, пока не станешь совершеннолетним по закону.

— Я вам никто! — выкрикнул он, и голос, наконец, сорвался. — Байстрюк приютский! Ваша маменька так глянула на меня — думал, на месте прибьёт, кабы не вы! А вы — «опека», «воспитанник»! Грамота! Правила! — он задыхался. — Может, вы блаженная? Или вам от меня чего надо? Так и скажите, я не маленький!

В комнате стало тихо, где-то в коридоре пробили часы: время завтрака. Вячеслав тяжело дышал и сжимал кулаки. Голова была втянуты в плечи, и вся поза буквально кричала, что он ждал удара или окрика. Я прикрыла глаза и дала время ему отдышаться.

— Закончил? Для чего я забрала тебя из приюта, я уже сказала. Повторять не намерена. Слышал, пробили часы? Время завтрака. Жду тебя в столовой через десять минут.

Не дождавшись от него ответа, я поднялась и пошла к двери. Уже взялась за ручку, когда за спиной раздалось.

— А если я убегу?

Я обернулась. Вячеслав по-прежнему стоял расхлябано, держал руки в карманах и задирал подбородок. Но под дерзостью, под злостью, под всей этой отрепетированной бронёй я видела страх.

— Если убежишь — найду, — я пожала плечами. — И привезу обратно.

Я вышла и тихо прикрыла за собой дверь. Не сделав и пары шагов, прислонилась затылком к стене и шумно, длинно выдохнула. Я не знала, как воспитывают детей. Что делать с приютским мальчишкой, который всю жизнь видел побои и несправедливость. Как вести себя, что говорить. Как не сделать хуже, я ведь видела, во что превратился Вячеслав под влиянием Глеба Черкасова.

Кто сказал, что у меня получится иначе? Может, в нём уже проросла та ненависть и злоба, которые я видела в прошлом?...

Ответов у меня не было.

— Трудности воспитания? — насмешливый голос Ланского вернул меня в действительность.

Он стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к дверному косяку. Свеж, выбрит, мундир застёгнут на все пуговицы — будто и не ночевал в чужом доме, а явился с утренним визитом. Его гостевая спальня примыкала к комнате Вячеслава. Стены были не то чтобы тонкими, но мальчик говорил громко.

— Вы подслушивали, Всеволод Кириллович?

— Помилуйте, княжна. Я шёл к лестнице. То, что ваш воспитанник способен перекричать полковой оркестр, — не моя вина.

Я отлепилась от стены. Поправила волосы. Надеялась, что выгляжу хотя бы вполовину так же собранно, как он.

— Вячеслав пока плохо умеет держать себя в руках. Это пройдёт. Прошу прощения, если его громкий голос вам помешал.

Ланской недоверчиво вскинул одну бровь.

— Вы удивительно спокойны для человека, который только что взвалил на себя ещё одну ношу, Александра Николаевна. У вас, простите за наблюдение, и без мальчика их достаточно.

Всеволод смотрел на меня. Строго и без насмешки — она испарилась так же быстро, как появилась. Под ней скрывалось что-то другое. Что-то внимательное. Дознавательское. Он и нынче меня допрашивал. Изучал. Просто вне стен своего кабинета.

— Это не ноша, — сказала я. — Это мой выбор. И я справлюсь.

Секунду Ланской молчал. Потом коротко кивнул и ответил без улыбки.

— Не сомневаюсь.

И посторонился, пропуская меня к лестнице.

Завтрак был накрыт в столовой — единственной, потому что малую закрыли два года назад, когда стало ясно, что отапливать лишние комнаты — роскошь, которую мы больше не можем себе позволить.

Кухарка расстаралась: скатерть свежая, фарфор без сколов. Масло, булочки, ветчина, варёные яйца. Чай, разумеется, не кофе: кофе мы уже полгода покупали, только когда ждали гостей, а Ланской появился в усадьбе внезапно. Всё чисто, аккуратно и, если не приглядываться, вполне достойно.

Если приглядываться, то выглядело бедно. Булочки вчерашние, подогретые. Ветчина нарезана тонко. Масла ровно столько, чтобы хватило на всех, но не с запасом.

Я бросила быстрый взгляд на Ланского. Он садился за стол с тем невозмутимым выражением, с каким, вероятно, садился бы и за великокняжеский обед, и за походный привал. Если он что-то заметил, а он заметил, я не сомневалась, то не подал виду.

Я не знала, что хуже — снисходительность или сочувствие, — но была благодарна за молчание.

Матушка уже сидела на своём месте с идеально прямой спиной, безупречной причёской. При виде Ланского чуть оттаяла: всё-таки гость, дознаватель особого Присутствия. Даже слегка улыбнулась ему. Дядя Леонид несколько раз кивнул.

Я же вспомнила, как прошёл ужин, и решила, что с завтраком стоит поторопиться. Благо Всеволод Кириллович собирался на службу, потому задерживаться дольше необходимого не станет.

— Доброе утро, — сказала я, садясь.

— Для кого как, — ответила мама и выразительно посмотрела на пустой стул рядом со мной.

— Степан Андреевич — произнесла я ровным голосом. — Пригласите Вячеслава к завтраку.

Мы ждали в тишине, которую заполняли лишь мерное тиканье часов и звяканье столовых приборов. Вскоре мальчик появился в дверях и остановился. Вчерашняя одежда, настороженный взгляд исподлобья. Он не вошёл сразу, а задержался на пороге, осматриваясь.

— Садись, — сказала я, указав на стул рядом с собой.

Вячеслав подошёл и сел с размаху, всем весом. Ножки жалобно скрежетнули по паркету. Ни с кем не поздоровавшись, он прикипел жадным взглядом к еде. То, что для нас было скромным завтраком, из-за которого я чувствовала стыд перед гостем, для приютского мальчишки являлось настоящим пиром. Его зрачки расширились, и он повёл носом, как бездомная собака.

Вячеслав был явно голоден, но не торопился ничего брать. Только смотрел, словно боялся протянуть руку и обнаружить, что нельзя.

— Ты можешь брать что угодно, — сказала я тихо и отвернулась.

Он потянулся к корзинке с булочками и взял одну, положил перед собой на тарелку, стрельнул глазами по сторонам, а потом быстро откусил, затолкал в рот целиком, словно кто-то мог отнять. Прожевал торопливо и потянулся за ветчиной. Взял двумя пальцами.

Матушка смотрела на него так, будто он зачерпнул ветчину прямо из грязной лужи.

— В этом доме, — произнесла она ледяным голосом, — еду берут приборами.

Вячеслав замер с куском ветчины на полпути ко рту. Посмотрел на княгиню и на меня. На три вилки, лежащие слева от тарелки. Каждая слегка отличалась от другой, но все были одинаково непонятными для приютского мальчишки.

Затем положил ветчину на тарелку и вытер пальцы о штаны. Наверное, думал, что под столом незаметно. Вилку Вячеслав взял не ту: самую маленькую десертную, но я не стала поправлять. Не сейчас.

Он ел молча, сосредоточенно ковыряя ветчину маленькой вилочкой, и с таким напряжением в плечах, будто сидел не за завтраком, а на допросе. Не поднимал глаз. Больше не тянулся ни за чем сам — ждал, когда я положу ему на тарелку. Вторую булочку разломил пополам и одну половину убрал на колени. Машинальным, привычным жестом.

— Для чего это? — резко спросила матушка, которая зорко за ним следила.

Вячеслав сжал пальцы под столом. Я видела, как дёрнулся его острый подбородок. Он упрямо молчал, вновь набычившись. Такое выражение я уже видела в спальне.

— Положи хлеб на тарелку, — велела мама, её губы брезгливо подрагивали.

У Вячеслава покраснели уши, и половину булочки он демонстративно он бросил рядом с тарелкой на скатерть.

— Довольно, — вмешалась я, потому что видела, как матушка набрала в грудь воздуха для колкой реплики.

Она фыркнула едва слышно и отвернулась.

Несколько минут было тихо, почти мирно. Я уже решила, что самое страшное позади, когда Вячеслав потянулся к чашке и перевернул локтем маслёнку. Та проехала по скатерти и остановилась, оставив за собой жирный след.

Вячеслав торопливо отдёрнул руку. Он не сделал это нарочно, но матушка уже выпрямилась. Её побелевшие пальцы легли на край стола.

— Довольно, — сказала она. — Я не намерена завтракать в хлеву. Пусть мальчик ест в людской. Со слугами, — она поднялась, отточенным жестом положив салфетку рядом с нетронутой тарелкой.

Вслед за ней встали из-за стола мужчины. Вячеслав не шелохнулся, и я осталась сидеть, чувствуя, как на щеках расцветают пятна румянца.

— Вячеслав завтракает за этим столом, — сказала я. — Сегодня и впредь.

В глазах матери было что-то такое, от чего в прошлой жизни я бы опустила взгляд, извинилась и позволила увести мальчишку в людскую.

Но это была другая жизнь.

— Как пожелаешь, Александра, — произнесла матушка голосом, способным заморозить океан. — Значит, уйду я.

И она покинула столовую, по-прежнему держа спину идеально ровной. Слуги стыдливо отводили глаза. Леонид постоял секунду, переводя взгляд с меня на дверь, за которой скрылась матушка. Потом вздохнул и вышел следом.

Нас осталось трое.

Вячеслав сидел неподвижно, вжавшись в стул. Он сжимал в кулаки вилку до побелевших костяшек и не смотрел ни на меня, ни на Ланского.

Всеволод Кириллович остался, пусть и мог уйти. Он встал, как того требовал этикет, но не последовал за матушкой и дядей, а сел обратно.

Хотелось зарыться лицом в ладони и вздохнуть, но вместо этого я взяла в руки чашку чая. Руки слегка дрожали, и я очень надеялась, что этого никто не видит.

Некоторое время мы просто молчали. Вячеслав торопливо запихнул в рот всё, что осталось на его тарелке. Щёки у него раздулись, и он стал похож на запасливую белку. Проглотив с усилием, он бросил на меня быстрый взгляд.

— Я бы пошёл... — произнёс с оттенком вопроса.

Решив, что эту часть правил приличия мы также изучим после, я кивнула.

— Иди к себе. Я скоро поднимусь. Обсудим учителя.

Удивительно, но Вячеслав не стал ни дерзить, ни огрызаться. Даже изобразил что-то на подобии кивка, а затем вылетел из столовой.

Я незаметно выдохнула, пусть и в столовой мы остались в Ланским наедине.

— Всеволод Кириллович, вам ведь нужно сегодня быть в Присутствии?

— К одиннадцати, — кивнул он.

Но чай он допивал с видом человека, которому совершенно некуда спешить.

— К слову, Александра Николаевна, утром услышал, когда спускался, что ваш дворецкий передавал посыльному мальчишке ответ на телеграму. Что-то про траур и невозможность принять гостей. Прошу прощения, подслушивал я ненамеренно. Коридор довольно узкий.

Я покосилась на старшего дознавателя особого Присутствия. С сожалением пришлось констатировать, что Ланской по-прежнему держит меня за дурочку. Его право, впрочем.

Коридор у нас действительно узкий. Только вот не стал бы дворецкий в парадной части усадьбы отдавать подобные распоряжения. Чтобы услышать, нужно было спуститься и подойти намеренно, либо обладать слухом летучей мыши. Ланской на летучую мышь похож не был. Значит, подслушивал он сознательно.

Однажды особист — всегда особист.

— Черкасовы, если не ошибаюсь? — небрежно поинтересовался Всеволод Кириллович, когда я не ответила.

Не ошибался. Конечно, не ошибался.

— Вы хорошо осведомлены для человека, который не подслушивал, — заметила я, вскинув бровь.

— Профессиональное любопытство. Прошу простить. Князья Черкасовы редко наносят визиты без повода.

— А вы хорошо знакомы с привычками князей Черкасовых?

Что-то изменилось в его лице. Едва уловимо: как лёгкая рябь по воде, когда ветер меняет направление. И на долю секунды его взгляд стал другим.

— С некоторыми из них — знаком, — ответил он ровно. — Мы с Глебом Владимировичем одного выпуска.

— Вот как, — я сделала глоток чая, притворившись, что это имя мне не знакомо и не вызывает внутренней дрожи. — Учились вместе?

— Можно и так сказать, — ответил Ланской.

И из того, как он это сказал — сухо, коротко, отсекая тему, — можно было почерпнуть гораздо больше, чем из любого обстоятельного рассказа. Так говорят о людях, которых предпочли бы не знать.

Любопытно.

В прошлой жизни я не помнила Ланского. А он, оказывается, знал Глеба. И, судя по этому ледку в голосе, знакомство не было приятным.