Глава 6

Ланского я проводила до прихожей сама. Этикет требовал, чтобы гостя провожал лакей, но лакея мы давно не держали, а дворецкий был занят.

— Благодарю за вашу помощь, Всеволод Кириллович, — искренне произнесла я, стоя в дверях и наблюдая, как особист застёгивает шинель.

— Не прощаюсь, Александра Николаевна, — без улыбки произнёс Ланской. — Расследование нападения лишь набирает ход. Происшествие с автомобилем вашего поверенного также под моим контролем. Будем часто встречаться.

Прозвучало как угроза, и на миг я усомнилась в правильности своего намерения перебраться в Петроград. Может, подальше от Присутствия мне будет спокойнее?..

— Лёгкой дороги, — пожелала я и задержалась в дверях, чтобы проследить, как Ланской подошёл и забрался в экипаж.

Затем провела ладонями по лицу, смахнула усталость и пошла наверх за Вячеславом. Тот сидел на кровати, поджав ноги, и разглядывал потолочную лепнину.

— Пойдём, — сказала я от двери. — Покажу тебе дом.

Вячеслав посмотрел на меня с показным безразличием.

— На кой?

— Правильно говорить: для чего или зачем, — поправила я, даже не поморщившись от грубого слова.

Мальчик выразительно закатил глаза. Исправляться не стал, но соскочил с кровати и молча встал рядом.

Мы начали с первого этажа. Прихожая, столовая — её он уже имел удовольствие видеть — и гостиная, она же единственная комната для приёма гостей. Когда-то их было две: парадная и малая. Малую закрыли, как и малую столовую.

— Здесь мы принимаем визитёров, — сказала я, открыв двустворчатые двери.

Вячеслав заглянул внутрь и присвистнул, изучая высокие потолки, лепнину, большие окна, тяжёлые портьеры и портреты на стенах. Три поколения Вяземских смотрели на нас со спокойным превосходством.

Мы вошли, и сразу же стало понятно, что бросившаяся в глаза роскошь — это лишь обман. Обои давно потемнели, ковёр истёрся едва ли не до дыр, подлокотники кресел и низкой софы блестели засаленными пятнами. Две горки у дальней стены стояли пустые: фарфор и серебро из них распродали в прошлом году, чтобы расплатиться с долгами.

— Это кто? — спросил Вячеслав, кивнув на самый большой портрет, что висел над камином.

— Мой прапрадед. Князь Александр Дмитриевич Вяземский.

Он был написан в полный рост, в парадном мундире, с орденской лентой через плечо.

— Важный был?

— Очень. Он заседал в Родовом собрании. Вяземские тогда были... — я помедлила, подбирая слова, — одним из сильнейших родов в империи. Великим кланом.

— А теперь?

— А теперь мы здесь, — сказала я. — В усадьбе половина комнат закрыта. Прислуги почти нет. Место в Родовом собрании мы потеряли при моём деде.

Вячеслав обвёл гостиную взглядом.

— Так вы бедные, что ль? — спросил он с неподдельным удивлением.

— Мы обедневшие. Это разные вещи.

Вячеслав искоса на меня посмотрел. Его взгляд говорил, что я могу сколько угодно играть словами, уж он-то всё для себя решил. Покачав головой, я решила не спорить и заговорила о другом.

— Ты знаешь, что такое магические кланы?

— Ну, слыхал. Богатеи, которые колдовать умеют.

— Слушай внимательно, потому что теперь тебе это нужно знать. В империи есть два мира, и они живут бок о бок, но по разным законам. Есть мир обыкновенных людей — с губернаторами, с полицией, с Государственной думой. Обычные люди, обычные законы. Понятно?

— Не дурак.

— А есть кланы. Древние роды, в которых магия передаётся по крови, от родителей к детям. Кланы не подчиняются ни губернатору, ни полиции, ни думе. У них своя власть. Свой суд. Свои правила.

Вячеслав нахмурился.

— Это как же? Выходит, на них и управы нет?

— Управа есть. Император. Каждый глава клана приносит государю родовую присягу. Клянётся кровью и магией. Нарушишь — потеряешь дар. Или умрёшь. Или и то и другое.

Вячеслав притих. Впервые с начала нашей прогулки по-настоящему притих. Без позы, без ужимок.

— Это взаправду? — спросил он. — Что прям помрёшь?

— Взаправду, — серьёзно кивнула я, не став поправлять его язык. — Были случаи очень давно. И совсем недавно, десять лет назад. Род Оболенских. Глава попытался выступить против Государя. В ту же ночь сгорел их родовой особняк, погибли все. Весь клан. Клятвы в нашем мире невероятно важны, не бросайся попусту ни одним словом. Это понятно?

Мой рассказ так его впечатлил, что Вячеслав вновь кивнул без всяких ужимок.

— Кланам нельзя идти против Государя, но между собой они вольны делать почти всё что угодно, — продолжила рассказывать. — Торговать, интриговать, заключать союзы, враждовать. Государь правит Империей, а кланы правят своими землями, своими людьми.

Вячеслав прищурился, обдумывая что-то.

— Выходит, я тоже смогу? Ну, колдовать?

— Вяземские... сложный случай, Вячеслав.

— Чего сложного?

— Дар у родов бывает разный. У кого-то сильный, у кого-то слабее. А бывает так, что дар угасает. Постепенно, от поколения к поколению. Как огонь, в который перестали подбрасывать дрова.

Он смотрел на меня, не мигая.

— Вяземские когда-то были одним из сильнейших кланов в империи. Прапрадед ещё мог... многое. Дед — меньше. Гораздо меньше.

— А вы?

— А у меня — крохи, — солгала я, и голос не дрогнул. — Почти ничего. Так, искорки.

Вячеслав нахмурился.

— Так и чего тогда? Выходит, я тоже... пустой?

— Не обязательно. Дар в тебе может проснуться на малое совершеннолетие магов, в десять лет.

— А если нет?

— Тогда ничего не изменится, — произнесла я твёрдо. — Ты останешься здесь.

Вячеслав недоверчиво фыркнул.

— Ладно, — буркнул он. — Ещё комнаты есть?

— Есть, — я слабо улыбнулась. — Идём.

Из гостиной, и мы поднялись на второй этаж. Я показала ему коридор с жилыми комнатами — его спальня, моя, матушки, дяди Леонида — и длинный коридор восточного крыла, где двери были заперты.

— А там чего?

— Малая гостиная. Библиотека. Ещё четыре спальни.

— И чего заперто?

— Нечем отапливать. Нет смысла топить комнаты, в которых никто не живёт.

Вячеслав непривычно долго молчал, а потом сказал.

— Как в приюте.

— Что?

— У нас тоже целое крыло заколоченное было. Директор говорил, там полы прогнили.

— Разница в том, — сказала я, — что у приюта никогда не было этих комнат. А у нас — были. Вяземские — древний род, Вячеслав. Когда-то мы были одними из первых в империи, и мои предки мой сидел в Родовом собрании рядом с Ланскими, Черкасовыми, Оболенскими, Барятинскими. Теперь мы обеднели, потеряли влияние, почти лишились магии...

— А Черкасовы — это Черкасовы-Лебедевы, что ли?! — перебил меня на полуслове Вячеслав, услышав знакомую фамилию.

— Лебедевы — младшая ветвь клана Черкасовых, — я посмотрела на него с укоризной.

— У нас начальника приюта так звали, — прибавил он, всё же слегка смутившись под моим взглядом. — А у них магия есть? Ну, у Лебедевых.

— Далеко не у всех. А почему ты спрашиваешь?

Вячеслав сунул руки в карманы и принял независимый вид.

— Да так. Просто он гад был, — пояснил небрежным голосом.

И громко шмыгнул носом.

Я заметила, как он свёл плечи, и как пальцы в карманах сжались в кулаки, отчего ткань на штанах натянулась.

Знал бы мальчик, как он был прав. Гадом Михаил Платонович являлся первостатейным.

— Мне он тоже не понравился, — призналась я доверительно, понизив голос.

Глаза Вячеслава расширились, когда он повернулся ко мне, а рот сам собой сложился в букву «о». Но его искреннее удивление длилось не дольше мгновений, и вот уже передо мной вновь стоял независимый, дерзкий мальчишка.

— Ну, ладно тогда, — сказал он и дёрнул плечом. — Раз комнаты у вас закончились, я к себе пойду.

— Иди. Обед в три часа.

— Угу.

Он развернулся и пошёл по коридору — руки в карманах, походка нарочито ленивая, развалистая, но на полпути обернулся.

— А про то, как колдуют другие кланы... Расскажете потом?

— Расскажу.

Вячеслав кивнул и скрылся за поворотом.

Значит, Черкасов-Лебедев был гадом... Что он с ним делал? Просто наказывал, как наказывают всех приютских, без разбору? Или знал, чей это ребёнок, и наказывал прицельно, с умыслом?

Черкасовы ничего не делают без умысла. Я это знала. Я была замужем за Глебом шесть лет...

Я заперла дверь пустого восточного крыла и пошла в отцовский кабинет. Нужно было разобрать счета, написать учителю для Вячеслава и составить список самого необходимого: мальчику требовалось всё — от белья до зимнего пальто.

За окном моросил мелкий дождь. Я придвинула к себе стопку писем и только взяла нож для бумаг, когда в дверь постучал дворецкий.

— Александра Николаевна, к усадьбе подъезжает экипаж.

— Чей?

Степан Алексеевич замялся, и на меня вдруг повеяло холодом.

— Черкасовых, Александра Николаевна. Экипаж Черкасовых.

Я медленно положила нож для бумаг на стол.

Телеграмму я отклонила несколько часов назад. Даже если ответ дошёл мгновенно, Черкасовым не хватило бы времени собраться и доехать. Значит, экипаж выехал раньше. Значит, они отправились к нам ещё до того, как получили отказ.

Или вовсе не собирались ждать ответа. Черкасовы не ждут. Черкасовы приходят.

— Сколько человек? — спросила я.

— Не могу знать, Александра Николаевна. Мальчишка дворовый прибежал, сказал: карета с гербом, пара вороных.

— Велите подать чай в гостиную. Сообщите моей матери, что прибудут Черкасовы. И пусть Вячеслав не выходит из комнаты. Ни при каких обстоятельствах. Приставьте к двери горничную или Ефима.

Степан Алексеевич кивнул и вышел. Я осталась одна.

Руки похолодели, сердце стучало где-то в горле, как будто я бежала.

Глеб.

Я не знала, кто именно в экипаже. Могли приехать его родители: старый князь с княгиней, визит вежливости, соболезнования. Телеграмма была подписана старым князем, но это ничего не значило. Так полагалось, корреспонденцию от лица рода отправлял его глава.

Но тем самым сердцем, стук которого звучал в ушах, я чувствовала, что в особняк направляется Глеб. И от одной этой мысли немели пальцы, а по спине проходил холодок.

Разум мог убеждать себя сколько угодно. Что это другая жизнь. Что Глеб Черкасов ещё ничего мне не сделал. Что он даже не женат на мне. Разум всё это понимал. А тело помнило его руки. Его ровный, ласковый голос. Помнило, каково это, когда не можешь даже кричать.

Я содрогнулась и громко всхлипнула, по старой привычке затолкала в рот кулак, укусила костяшки, оставив на нежной коже следы зубов. Вдохнула и выдохнула, давя слабость. На неё не было времени.

Сказаться больной и оставить гостей на матушку я не могла. Уж лучше встретиться с Черкасовым лицом к лицу, чем позволить матери развлекать его. Иначе вечер закончится моей помолвкой.

Я тихо прикрыла дверь кабинета и поднялась в спальню. Следовало освежиться перед вечерним чаем. Подойдя к зеркалу, посмотрела на себя. Бледная. С широко распахнутыми глазами, в глубине которых притаился испуг.

Недопустимо.

Я не жертва. Больше не жертва.

Внизу хлопнула входная дверь, и я услышала почтительный, приглушённый голос дворецкого. А вот кто ответил ему, я не разобрала. Потому спешно пригладила волосы, расправила манжеты и покинула спальню, остановилась на верхней площадке лестницы.

Внизу в прихожей дворецкий принимал роскошное манто у княгини Черкасовой: высокой, статной женщины пятидесяти лет.

Рядом с матерью стоял и старший сын.

Взгляд серых глаз Глеба скользнул по мне, окутал обманчивым теплом.

Я не почувствовала ног под собой. Приросла к полу на верхней площадке лестницы, держалась за перила и смотрела вниз, и между мной и этим человеком было шестнадцать ступеней, и каждую из них мне предстояло пройти.

— Александра Николаевна! — княгиня подняла голову. — Голубушка! Простите, что без предупреждения, но не могли проехать мимо и не засвидетельствовать наше участие. Глебу удалось посетить погребение, а я вся в делах была, вся в делах. Но сегодня настояла, уж как Глеб уговаривал меня не тревожить вас в трауре... — женщина говорила торопливо и громко, и я не верила ни единому её слову.

— Анна Аркадьевна, — произнесла я, и собственный голос показался мне чужим. — Какая честь. Прошу вас, проходите.

На шум в прихожей показалась матушка, и княгиня обратилась уже к ней.

Я же начала спускаться, чувствуя на себе внимательный взгляд Черкасова. И кожей ощущая его недовольство.

О, как же хорошо я умела распознавать его эмоции...

В прошлой жизни я впервые увидела Глеба Черкасова на осеннем балу у Шереметевых. Мне было восемнадцать. Он стоял у колонны, чуть в стороне от толпы, и улыбался так, что захотелось улыбнуться в ответ. Светло-русый, сероглазый, учтивый. Говорил негромко, слушал внимательно и смотрел так, будто я — единственная барышня в зале.

Потом умер отец. Черкасовы ссужали нам деньги. Вяземские угасали, и я, казалось, угасала вместе с ними. Дар мой так и не проснулся — ни к малому совершеннолетию, ни после. Черкасовых это не остановило. Старый князь настоял на браке, и я тогда не задумалась, почему. Какой прок великому клану от бесприданницы без магии?

Прок выяснился позже.

Черкасовы были менталистами, а Глеб — одним из сильнейших в империи. Он умел проникать в чужой разум, подчинять волю, внушать мысли и чувства. Но даже его дара не хватало на расстоянии. Менталисту нужна близость, нужен контакт.

Или усилитель родовой магии.

Живой усилитель, чей дар способен раздвинуть границы чужой магии.

Магия Вяземских была именно такой.

Потому Черкасовы и выбрали меня. Девочка из обедневшего рода, благодарная, старательная, не задающая лишних вопросов. Идеальный инструмент. Оставалось лишь дождаться, когда дар проснётся.

Он не просыпался.

Год. Два. Три. Глеб ждал. Сначала терпеливо, потом — нет. Он был уверен, что дар есть, что я прячу его нарочно, из страха или из упрямства. Он пробовал разбудить его лаской, потом давлением, потом тем, для чего у меня до сих пор не находилось слов.

Менталист, работающий с сознанием, знает, где болит, и знает, как сделать так, чтобы болело невыносимо, не оставляя следов. Ни синяков, ни шрамов. Ничего, что можно показать. Только ты и то, что у тебя внутри.

Глеб называл этоуроками.

А я была очень плохой ученицей.

На четвёртый год он привёз в дом мальчишку. Моего единокровного брата, о существовании которого я даже не подозревала. Вячеславу было тринадцать, но выглядел он на десять.

Худой, озлобленный, перепуганный. Глеб обласкал его, приручил, кормил из рук, как щенка на улице, а потом терпеливо и умело настроил против меня. Против всех Вяземских. Заставил Вячеслава ненавидеть меня, нашего отца...

Менталист. Он это умел.

На седьмой год я умерла.

А теперь Глеб стоял внизу лестницы, и его серые глаза смотрели на меня снизу вверх, и он улыбался.

И я точно знала, что последует за этой улыбкой.

Урок.

— Глеб Владимирович, — сказала я. — Благодарю за визит.

Он коротко поклонился.

— Александра Николаевна, простите за вторжение. Матушка была настойчива.

Сказал это с лёгкой извиняющейся улыбкой, чуть разведя руками — мол, что поделаешь, материнская воля.

Княгиня, услышав, укоризненно покачала головой и рассмеялась, и со стороны это выглядело как милая семейная сценка: заботливая мать и послушный сын, которого вытащили с визитом против его воли.

Я знала эту игру. Видела её сотню раз в прошлой жизни. Глеб никогда ничего не делал против своей воли. Если он стоял сейчас в моей прихожей, значит, ему нужно было стоять в моей прихожей. А княгиня — удобный повод. Декорация.

— Прошу, проходите, — сказала я и пошла вперёд.

Мы расположились в гостиной, и Глеб сел напротив меня. Устроился в кресле, закинул ногу на ногу и принял чашку от дворецкого с коротким кивком. Хозяин положения. Гость, но такой, рядом с которым ты чувствуешь себя гостьей в собственном доме.

Несколько минут разговор шёл ни о чём. Княгиня расспрашивала матушку о здоровье, хозяйстве и о петроградских знакомых. Мама отвечала с оживлённостью, которая появлялась у неё только при посторонних.

Княжич молчал. Пил чай. Слушал. Иногда вежливо, рассеянно улыбался. И смотрел на меня. Скользящие, ленивые взгляды — между глотками чая, между фразами матери.

Я знала эту манеру. Глеб изучал обстановку. Ментальный маг, он читал людей и без родового дара, просто глазами.

— Александра Николаевна, — заговорил он наконец, во время паузы в щебетании матерей, — я слышал, вы нынче занялись благотворительностью.

— Вот как? — я отпила чай. — И что же вы слышали?

— Говорят, вы взяли воспитанника. Из приюта.

Вот оно. Так быстро. Я ожидала, что он подберётся к этой теме позже, ближе к концу визита.

Но Глеб всегда бил раньше, чем я успевала подготовиться.

— Не воспитанника, — ответила я. — Родственника.

— Родственника? — переспросила княгиня Черкасова. — Какого же, позвольте узнать? Я, кажется, не припомню...

— Очень дальнего, — сказала я. — По отцовской линии.

— Как трогательно, — произнесла Анна Аркадьевна, имея в виду «как неразумно». — В вашем положении и после такой потери взять на себя заботу о ребёнке... Это, безусловно, благородно.

— Матушка хотела сказать — необычно, — вставил Глеб. — Для молодой незамужней барышни в трауре.

В этих словах не было ничего неприличного. Просто наблюдение, просто замечание, лёгкое, как перо. Но я услышала то, что стояло за ними:я знаю, кто этот мальчик. Я знаю, откуда он. И я хочу знать, зачем ты его забрала.

— В нём есть капля крови Вяземских. Я не могла поступить иначе.

— Разумеется, разумеется, — закивала княгиня. — Кровьне водица.

— Надеюсь, мальчик здоров? — спросил Глеб. — Приютские дети, к сожалению, часто бывают слабенькими.

Приютские дети, о которых ты знаешь всё, потому что твой родственник руководит этим приютом.

— Благодарю, Глеб Владимирович. Совершенно здоров.

— Рад слышать. Если вам потребуется рекомендовать хорошего доктора или учителя, прошу располагать мною. Черкасовы всегда готовы помочьдрузьям.

Друзьям.

Черкасовы и помощь. Как волк, предлагающий ягнёнку тёплую шубу.

— Вы очень любезны, — сказала я.

— Глеб Владимирович совершенно прав, — произнесла матушка. — Мальчику действительно нужен надлежащий присмотр. Я сама говорила Александре...

— Мама, — перебила я мягко, — не будем утомлять гостей нашими домашними заботами.

Она бросила на меня обиженный взгляд и недовольно поджала губы, но возражать не стала. На это и был мой расчёт: матушка очень хотела произвести на Черкасовыхнужноевпечатление. А семейные ссоры шли вразрез с её представлением о приличиях.

Их разговор с княгиней Черкасовой продолжился: они обсудили младшего брата Глеба, Михаила, который учился в кадетском корпусе.

Я только кивала, прислушиваясь вполуха, и старалась не тянуться рукой к амулету на шее. Он был скрыт глухим воротником платья, но даже сквозь двойной слой ткани я чувствовала жжение. Камень нагревался. Княжич Черкасов изо всех сил искал брешь.

— Я вами восхищен, Александра Николаевна, — Глеб подался вперёд, ближе ко мне и заговорил доверительным тоном. — Приютский ребёнок в доме — это определённые сложности. Он не воспитан и не приучен к обществу. Его нужно одевать, кормить, учить. Это ведь расходы. Немалые расходы.

— Благодарю за беспокойство, Глеб Владимирович, — сказала я. — Мы справимся.

Черкасов откинулся в кресле и улыбнулся.

— Не сомневаюсь.

Его мать тем временем оставила тему кадетского корпуса и повернулась ко мне.

— Александра, дорогая, — начала она, помешивая чай, — я, признаться, всю дорогу себя корила, что не приехала раньше. Ирэн, вы ведь простите мою прямоту? Мы с вами давно знакомы, и я скажу, как есть.

Матушка слегка наклонила голову: мол, разумеется, Анна Аркадьевна, мы ведь свои.

— До нас дошли тревожные слухи, — продолжила княгиня. — Нет-нет, я не из тех, кто верит всякому вздору. Но говорят такое... Будто бы на днях случилось некое происшествие. С экипажем. Или с санями? — она взглянула на сына, словно ища подтверждения.

Жест был отрепетирован безупречно.

— Глеб, ты ведь что-то упоминал?

— Глупый вздор, матушка, — откликнулся тот с ленивым равнодушием. — В Петрограде каждый день что-нибудь случается. Кого-то убивают... прошу прощения, подобные зверства не для женских ушей.

— Ну вот видите, — княгиня звонко рассмеялась, — а люди уж бог знает что рассказывают. Будто бы и нападение, и стреляли... и что молодую княжну Вяземскую после этого видели в обществе какого-то офицера. Одну. Без компаньонки. Поздним вечером.

Произнесла она это точно с совершенно невинным видом. Моя матушка неестественно выпрямилась, кончики её ушей порозовели.

— Я не припомню, чтобы об этом сообщали в газетах, — сказала я ровно.

— Ну что вы, какие газеты, — княгиня Черкасова махнула рукой. — Петроград — большая деревня, голубушка. Всё становится известным прежде, чем успеешь сменить платье.

— Ничего таинственного не произошло, — ответила я с деланной небрежностью и отложила печенье на блюдце. — На автомобиль нашего семейного поверенного напали грабители. Я оказалась рядом. Пришлось давать показания дознавателю Особого присутствия, который вёл дело. Он же и доставил меня домой — было поздно, и ехать одной представлялось неразумным.

— Боги светлые, грабители! — княгиня всплеснула руками. — Какой ужас. Ирэн, дорогая, в каком мире мы живём!.. Так или иначе, я рада, что всё обошлось. Вы лучше меня представляете, как быстро в нашем кругу безобидное происшествие обрастает подробностями. Репутация молодой девушки — такая хрупкая вещь...

Княгиня улыбнулась и тронула мою руку кончиками пальцев.

— Благодарю за заботу, Анна Аркадьевна, — произнесла я. — Я буду осмотрительнее.

— Ну вот и чудесно, — просияла она. — Ирэн, какое у вас замечательное печенье. Домашнее?..

Разговор потёк дальше: модистка на Невском, ужасная погода, чей-то переезд. Княгиня и матушка нашли общий язык, и это пугало меня больше, чем всё остальное.

Глеб молчал.

— А что же ваш воспитанник? — спросила вдруг княгиня. — Мы так много о нём говорили, а я его до сих пор не видела. Мальчики в этом возрасте бывают такие забавные. Приведите его, Александра, я обожаю детей.

— Я бы тоже с удовольствием познакомился, — поддержал Глеб.

— К сожалению, Вячеслав нездоров. Ничего серьёзного, но наш семейный врач рекомендовал покой. Приютские дети, как вы верно заметили, Глеб Владимирович, часто бывают слабенькими. Перемена обстановки далась ему тяжело.

Серые, спокойные, внимательные глаза Черкасова стали на оттенок темнее. Он ожидал встретить растерянную, напуганную девочку, а встретил кого-то другого.

— Разумеется, — произнёс он. — Здоровье прежде всего.

— Бедный мальчик, — вздохнула княгиня. — Ну, в другой раз.

— Непременно, — сказала я.

Другого раза не будет. Но этого я, разумеется, не произнесла вслух.

Повисла пауза, которой я воспользовалась.

— Прошу простить, — начала с лёгкой улыбкой, — но я вынуждена вас покинуть. Как раз с минуты на минуту должен приехать доктор к Вячеславу. Мне нужно отдать распоряжения.

Душа моя пела. Как изящно всё вышло, стоило даже поблагодарить княгиню за неуместную просьбу показать Вячеслава. Я не стала говорить, что он не зверушка на поводке, чтобы «показывать» его. К чему?..

В любом случае, всё сложилось изумительно.

Конечно, никакого доктора я не вызывала, но Черкасовы об этом не знали. И проверять они не станут, а матушка промолчит, чтобы не спорить при гостях.

— Ну разумеется, дорогая, — произнесла княгиня, поднимаясь. — Мы и так злоупотребили вашим гостеприимством. Ирэн, вы нас простите?

— Что вы, Анна Аркадьевна, — матушка встала следом, и в её голосе я уловила растерянность.

Она не ожидала, что визит закончится так быстро. Только-только наладилась беседа, только-только Глеб начал улыбаться и говорить правильные слова.

— Мы были так рады...

— Мы непременно повторим, — княгиня коснулась её руки. — Когда мальчик поправится. И когда траур позволит.

Я проводила их в прихожую.

Глеб уже стоял на пороге, когда обернулся и быстро взглянул на меня. Секунда, не дольше. Но в эту секунду я увидела его настоящего. Без маски учтивости и без фальшивой улыбки. Без мягкого тепла в серых глазах.

В его глазах полыхнула злость. Такая плотная, что в небольшом холле стало тяжело дышать.

Он приехал за тремя вещами. Хотел, чтобы я попросила денег, но я не попросила. Хотел, чтобы я испугалась намёков на репутацию, но я отмахнулась. Хотел увидеть мальчика, но я не показала.

Потом княжич Черкасов моргнул и снова стал прежним. Поклонился, надел перчатки и вышел, больше не оглядываясь.

Как только за гостями закрылась дверь, матушка набрала в грудь воздуха.

— Александра... — начала она голосом, который не обещал ничего хорошего.

— Не сейчас, мама, — я коротко мотнула головой. — Завтра поговорим. Я невероятно устала и иду спать. Доброй вам ночи.

Я поднялась по лестнице, ведя по гладким перилам рукой. Ноги ощущались ватными. Весь вечер я держала спину, держала голос, держала лицо и теперь чувствовала лишь бесконечную усталость.

У двери Вячеслава сидел на стуле Ефим. Увидев меня, поднялся, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Пытался выйти? — спросила я.

— Никак нет. Тихо сидит. Я ему ужин велел принесть, горничная занесла.

— Хорошо. Ступай, Ефим. И благодарю.

Он вдруг замялся.

— Вы уж это... барыня... не судите строго, ну, что с утра-то я за розги схватился по приказу барыни... — запутавшись в «барынях», он смутился и начал скручивать края рубахи.

— Я не сержусь, — твёрдо произнесла я. — Забудем об этом. Впредь распоряжения насчёт Вячеслава исходят лишь от меня. Княгиню Ирэн в этом вопросе ты слушать не должен.

Он кивнул облегчённо и поспешил уйти. Находиться на «барской» половине усадьбы он не привык. Но в слугах мы были стеснены, выбирать не приходилось.

Я постояла перед дверью, потом постучала.

— Вячеслав?

Ответом мне послужила настороженная тишина, затем раздался шорох и шум шагов. Я удивилась, когда увидела мальчишку на пороге. Раскрыв дверь, он смотрел на меня сонными глазами и моргал.

— Случилось чего? — спросил настороженно.

За его спиной темнела спальня. Он не зажёг лампу, и только свет из коридора ложился косой полосой на пол.

— Ничего не случилось, — я пожала плечами и вошла.

Объяснить свой порыв навестить Вячеслава перед сном я не могла даже себе.

Мальчик топтался за моей спиной, настороженный и нахохлившийся. Он кутался в одеяло, и оно волочилось за ним по полу. Я не стала делать замечание. На тумбочке стояла пустая, вычищенная до блеска. Рядом с ней — чашка, тоже пустая.

— Ты ужинал?

— Угу.

— Хорошо… К нам приезжали гости, — сказала я. — Поэтому я просила тебя не выходить.

— Слыхал. Ефим сказал, — Вячеслав кивнул с важным видом. — Чего за гости-то?

— Черкасовы.

Он нахмурился. В полумраке я видела, как сосредоточенно, по-взрослому двигаются его брови.

— А чего им тут надо? — набычился недружелюбно, стреляя глазами по сторонам.

— Пока не знаю, — сказала я.

Это была полуправда, но правду он пока не вынесет.

— А я чего не должен был выходить? Из-за них?

— Из-за них.

— Они опасные?

Я посмотрела на него. На худое лицо в полоске света, на настороженные глаза, на пальцы, сжимающие край одеяла.

Десять лет, приют, битый и недолюбленный, — и он за один день понял про Черкасовых больше, чем матушка за всю жизнь.

— Да, — кивнула. — Опасные.

Вячеслав вздохнул, и подбородком я указала на кровать.

— Ты ложись... я зашла пожелать тебе доброй ночи.

— Чего пожелать? — моргнул удивлённо.

— Доброй ночи, — терпеливо повторила. — Так говорят перед сном. Желают, чтобы ночь была спокойной.

Вячеслав смотрел на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке.

— В приюте так не говорят, — сообщил он наконец.

— Я догадываюсь. А что говорят?

— «Отбой, мелюзга». И гасят свечи.

— Здесь свечи не гасят, — сказала я. — Если хочешь, можешь оставить лампу на ночь.

— Я темноты не боюсь. Мне не нужно, — вновь набычился воинственно и выпятил нижнюю губу.

С трудом я не рассмеялась.

— Как хочешь. Но иногда приятно, когда есть свет.

Вячеслав постоял ещё секунду, потом залез в кровать, по-прежнему кутаясь в одеяло, как в кокон. Устроился, повернулся на бок, натянул одеяло до самого носа. Из-под края торчали только настороженные глаза.

— Доброй ночи, Вячеслав, — сказала я от двери.

В ответ раздалось молчание. Я уже бралась за ручку, когда услышала тихое, невнятное.

— Ну и вам.

У себя в спальне я долго стояла у окна, не зажигая лампу. За стеклом темнел сад, мокрые ветви лип блестели в свете фонаря у ворот.

Сегодня я посмотрела в глаза человеку, который меня убил. Сидела напротив, пила чай, улыбалась. Вернула ему его же слова, отказала трижды и выставила из собственного дома так, что он не смог возразить.

В прошлой жизни я ничего из этого не умела.

Утром мы завтракали вдвоём с Вячеславом. Степан Алексеевич доложил, что матушка велела подать завтрак в спальню.

— Если ей так угодно, — вздохнула я.

Ел Вячеслав по-прежнему быстро, склонившись над тарелкой и загораживая её локтем. Но хлеб на колени больше не прятал. По крайней мере, я не заметила.

Я налила ему ещё чаю и пододвинула сахарницу.

— Сколько ложек?

— Две, — выпалил он и тут же поправился. — Нисколько! Не маленький я.

Промолчав, я положила ровно две ложки и отвернулась, но успела заметить, как он сделал глоток и на мгновение зажмурился от удовольствия. Горло перехватило, и я сама поспешно поднесла к губам чашку.

После завтрака я забрала Вячеслава в кабинет. Отчасти потому, что оставлять его без присмотра в доме было неразумно. Я не хотела вновь отменять наказание, наложенное матерью, и выслушивать упрёки. Учителя для него я не успела нанять, а дела не ждали.

— Будешь сидеть тихо, — предупредила я. — Мне нужно работать.

— А мне чего делать?

— Найдётся.

Вячеслав устроился в кресле у окна, подобрав под себя ноги.

Я разложила перед собой счета, расписки, письма от кредиторов, которые успела разобрать за последние дни.

Картина, которая сложилась через час, оказалась ожидаемо безрадостной. Жалованье прислуге задержано на два месяца. Счёт от бакалейщика не оплачен с сентября. Отопление — отдельная строка и головная боль. Доходы от имения — смехотворны...

— Чего вздыхаете? — спросил Вячеслав.

Я подняла голову. Он сидел в кресле, обхватив колени руками, и смотрел на меня.

— Считаю, сколько мы должны.

— Много?

— Довольно.

— А как же... ну, это, — он неопределённо повёл рукой, — вы ж княжна. У княжон должны быть деньги.

— Должны, — согласилась я. — Но не у всех есть.

Он помолчал, переваривая. Потом спросил тише.

— А прогонят нас? Ну, из дома?

— Не прогонят, — ответила я и поймала себя на том, что улыбаюсь. — Иди сюда. Хочу кое-что тебе показать.

Он подошёл. Всё ещё настороженно, но без вчерашней колючей готовности отпрыгнуть. Я пододвинула ему конторскую книгу.

— Видишь этот столбец? Это расходы за месяц. Сложи все числа.

— Это я-то?

— Ты же говорил, что до ста умеешь. Здесь все числа меньше ста.

Вячеслав засопел, придвинул книгу к себе и принялся складывать, шевеля губами. Пока он считал, я вернулась к главному.

Не заложенная усадьба — единственный козырь, оставшийся у Вяземских. Если заложить в Дворянском банке, можно получить ссуду. Часть уйдёт на погашение долгов и на содержание дома, на обучение Вячеслава и моё. Остальное же...

Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

В прошлой жизни мне нечем было заниматься и некуда деваться из особняка Черкасовых, и я читала всё, до чего дотягивались руки. Газеты, биржевые листки, отчёты горнопромышленных товариществ, которые Глеб оставлял в кабинете. К счастью, читать он мне не запрещал.

Кристаллы. Вот о чём я думала. Сырьё для артефактов.

Без них нет амулетов, защитных колец, боевых жезлов, нет половины того, чем живут и воюют кланы. Спрос огромен, а месторождений мало, и большинство принадлежит крупным родам, которые держат цены.

Но я знала кое-что, чего пока не знал никто.

Товарищество «Уральский горный промысел». Маленькая компания, акции на бирже стоят гроши. Никто не воспринимал их всерьёз, но я помнила, что уже через полтора года экспедиция товарищества обнаружит на Южном Урале богатейшую жилу кристаллов. Крупнейшее месторождение за последние двадцать лет. Акции вырастут в сотни раз.

Я помнила это, потому что старый князь Черкасов рвал на себе волосы несколько недель, что не вложился вовремя. Ругал управляющего. Называл сумму, которую мог бы заработать, и сумма эта была такой, что мне не верилось.

— Двести тринадцать! — объявил Вячеслав.

Я пересчитала в уме.

— Двести девятнадцать. Но почти верно. Где ошибся?

Он нахмурился, склонился над книгой и стал пересчитывать, водя пальцем по строчкам. Я смотрела на его бритую макушку, и в голове бродили странные мысли.

— Двести девятнадцать! — Вячеслав поднял взгляд. — Нашёл, где сбился. Семёрку за единицу принял, у вас кривая закорючка.

— Это отцовский почерк.

— Ну так и я говорю — закорючка.

Я машинально протянула руку и хотела погладить его по обритой голове. Вячеслав резко отшатнулся, вскинув руки к лицу.

Мы оба замерли и оба — с глупо поднятыми руками. Прошла секунда, затем вторая.

Вячеслав медленно опустил ладони. Уши его пылали, и он не смотрел на меня. На лице проступил стыд.

— Я не собиралась тебя ударить, — сказала я тихо. — Хотела погладить.

— Да знаю я! — огрызнулся он громко и зло. — Не испугался вовсе!.. Не маленький!

Голос сорвался на последнем слове. Мальчик отвернулся к окну, дыша тяжело и часто.

Я тоже отвернулась и подвинула к себе дневник. Добыча кристаллов — это хорошо. Но сперва стоит написать Рудневу насчёт ссуды и убедить его, что я не сошла с ума, желая вложиться в весьма сомнительное предприятие.

Вячеслав ещё немного постоял у окна, сопя и комкая рукав, а потом повернулся и, не поднимая глаз, буркнул тихим, севшим голосом.

— Я... это… извиняюсь... не должен был... орать. Так. На вас.

Пока он не видел, я облизала украдкой сухие губы, с трудом представляя, что делать?.. Я знала, что сделали бы со мной, позволь я себе повысить голос на матушку, и была совершенно уверена, что Вячеславу это на пользу не пойдёт.

— Больше так не делай, — произнесла как могла строго, но чувствовала себя почему-то жалкой.

Вячеслав сглотнул. Постоял так ещё мгновение, потом вернулся к столу и молча пододвинул к себе конторскую книгу. Открыл на следующей странице.

— Давайте ещё столбик, — сказал хрипло. — П-пожалуйста. Тот лёгкий был.

Я указала ему столбик потруднее, а сама вновь погрузилась в записи.

Странная вещь — деньги. В прошлой жизни я о них не думала: сначала за меня думал отец, потом муж. Я была княжной, а потом княгиней, и в обоих случаях финансы считались чем-то неприличным, чем-то, чего женщине моего круга касаться не полагалось.

А теперь я считала, через сколько вложения в кристаллы начнут окупаться и принесут первую прибыль. Хватит ли на оплату учителей для Вячеслава и мне, чтобы приобрести кое-какие редкие книги. Сможем ли переехать в городской дом, а имение заколотить, чтобы уменьшить расходы? Раз уж оно совсем не приносило доходов...

За весь день я прервалась лишь на короткий обед, а затем вернулась в кабинет. Вячеслав заскучал, и пришлось отпустить его погулять по саду под присмотром Ефима.

Где-то в четвёртом часу в дверь постучал Степан Алексеевич.

— Александра Николаевна, нарочные.

Он положил на стол два конверта и вышел. Письмо от Руднева пришлось как нельзя кстати, я ведь только окончила своё. Поверенный коротко и по-деловому сообщил, что есть ряд вопросов, связанных с имуществом, которые требуют личной встречи.

Это тоже было весьма удачно. Быть может, получится в тот же день посетить Дворянский банк и получить ссуду.

Я отложила письмо и взяла второе. Почему-то подумала, что от Ланского, ещё до того, как развернула. Его почерк заставил меня усмехнуться: прямой, без завитушек. Каждая буква стоит ровно, как солдат.

«... в ходе расследования открылись новые обстоятельства, которые я полагаю необходимым обсудить с Вами лично. Дело касается не только происшествия с автомобилем, но и некоторых иных событий, о которых предпочитаю не распространяться в письме. Полагаю, встречу лучше назначить в конторе господина Руднева. Так будет удобнее для всех заинтересованных сторон. Прошу передать с нарочным время, которое было бы удобно. В. К. Ланской.»

Я откинулась на спинку стула и потёрла переносицу. Что же. Кажется, завтра будет весьма интересный день.