Глава 1

Боярышня:

— Парашка! С ума сошла! — Женский крик звенел в темноте.

— Держись. — Заледенелые губы едва шевелились, руки свело, но она продолжала яростно тянуть мальчишку за мокрый ворот из полыньи.

— Боярышня! Ахти… да не стойте, ироды, спасайте боярышню! На пузо, олух, да тащи от полыньи!

Крики то приближались, то становились дальше и глуше. Холодно… как холодно…

Сначала была только тьма, густая, как смола. Потом — странная легкость в теле, будто с нее сняли почти вековой груз.

«Глиобластома... Кажется, Андрей застал очередной приступ и вызвал скорую…» — мелькнуло в сознании.

Но нет. Это не больничная палата.

Елена (или уже не Елена?) открыла глаза и подняла руки к лицу. Ого…

Узкие ладони с тонкими пальцами, уже не детские, но еще не девичьи. Что еще? Если чуть повернуть голову… ага. Темно-русые волосы, заплетенные в ночную косу, пахли травами. Тело немного ломило, но не так, как она привыкла в старости, а от лихорадки — странное ощущение, давно забытое и даже будто приятное. В нем чувствовался запас сил, о каком старуха в свои годы уже и не мечтала.

Было жарко и очень мягко — Елена утопала в огромной перине, укрытая еще одной такой же сверху. В горле першило, хотелось чихнуть.

Простуда обыкновенная. Температура чуть повышенная, судя по ощущениям.

Но где она? Что за черт… Неужели получилось?! Да быть не может! Но и для предсмертной галлюцинации слишком реально.

Комната была низкой, с маленькими волоковыми окошками, с разноцветными слюдяными вставками в свинцовом переплете. В углу киот с потемневшими иконами, на стене — расшитый полог. Воздух пах дымом, воском и чем-то давно забытым. Может, прабабушкиной печкой, оставшейся так далеко в памяти, что зрительные образы стерлись даже при ее гипермнезии?

— Прасковьюшка, — раздался за дверью мягкий голос. — Проснулась ли?

Прасковьюшка?!

В памяти всплыли обрывки: «Евдокия Лопухина... при рождении Прасковья...»

— Да... — попыталась ответить она, но голос звучал тонко, по-детски.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла женщина в темном летнике, с плошкой в руках.

— Господи, благодарю, дитя приходит в себя. — Женщина (мать? Нет, если это лопухинский терем, то одета слишком скромно. Скорее, одна из нянюшек-мамушек, с помощью которых воспитывали всех боярских и дворянских деточек в это время) перекрестилась. — Три дня горячка била, все Бога молили… Говорила, не стоит холодного молока в дорогу-то пить, говорила! Застудили дитятко, а все тятенькино воеводство! С чады и домочадцы двинулись, да наспех, вот Господь и наказал!

Елена сглотнула. Поморщилась. И попыталась прикинуть, какой нынче год. Спрашивать о таком после болезни было бы странно, сразу определить по телу, которое толком даже не осмотреть, не удалось.

Ладненько, начнем с малого.

— Мамушка… — осторожно начала она, пробуя новое слово, новый голос. — А что ныне за день?

С именованием женщины Елена угадала, потому что та не удивилась, только разулыбалась светло и радостно, присела на край перины и погладила по заплетенным в свободную косу волосам:

— Воскресенье, светик. — Мамушка, поправляя одеяло, ласково журчала, выговаривая слово за словом: — Нынче Трифонов день, завтра Сретенье... А там уж и до Масленицы рукой подать, с будущего воскресенья блины начнут печь. Хочешь блинков, ягодка моя?

Елена помотала головой, аппетита совсем не было. Она послушно выпила теплый ягодный морс из рук мамушки и прикрыла глаза. Перед мысленным взором встал специально изученный юлианский календарь тех лет.

Итак. 1 февраля — день святого Трифона. 2 февраля — Сретенье. 12–18 февраля — Масленица. И если свериться с датами, это у нас… 1681 год. Точно! Иллариона Лопухина назначили воеводой в Верхотурье на место боярина Артамона Матвеева. И пробудет он там до 84-го… Сейчас Евдокии, а пока еще Прасковье Лопухиной, одиннадцать лет. На троне хворый царь Федор, который скоро угаснет от необъяснимой в нынешнее время водянки. До первого стрелецкого бунта примерно год…

Мамушка, довольная, что дитя уже не бредит в горячке и явно идет на поправку, бережно поправила подушки и вышла, пообещав прислать братцев. Дверь прикрылась, и Елена осталась одна — точнее, одна со своими мыслями, которые крутились в голове с бешеной скоростью.

Вот это попала! Ни в какую не в царицу, в девчонку одиннадцати лет, которой до царского венца как до Китая на оленях… Если вокруг все же не предсмертная галлюцинация, спровоцированная последним увлечением старухи, то история может в любой момент пойти как угодно. Мало ли на какую бабочку можно наступить. И прощай, дорогой товарищ Петр…

До свадьбы-то еще восемь лет. До монастыря — семнадцать… Хм, а может, ну его? Если подумать, оно и без царя можно напрогрессорствовать, двинуть помыслы, например, в сторону Сибири. Или вовсе в Америку, там нынче свобода, какая в самом начале двадцать первого века и не снилась…

Елена хмыкнула и медленно провела руками по лицу, ощущая гладкость кожи, отсутствие морщин. «Я в теле ребенка. Но я не ребенок. И если это не галлюцинация, то… что теперь?»

Дверь снова скрипнула, и в комнату ввалились двое мальчишек. Один постарше, лет четырнадцати, рыжий и веснушчатый, с озорными глазами, второй помладше, темноволосый, с серьезным выражением лица. Так… это у нас кто вообще? Родной брат у последней русской царицы был один. Остальные двоюродные, но о них почти не осталось никаких сведений. Так кто тут у нас?

Елена смотрела на них, и в горле вдруг встал ком. Дети ведь! Живые, настоящие. Ничего не знающие о страшной судьбе, что ждет их в будущем.

Старший тем временем шумно плюхнулся на край кровати, чуть не опрокинув кружку с отваром.

— Молодец, Парашка! Ожила! А я уж думал, тебя черная немочь унесет! Абрашка вон тоже захворал было, в прорубь-то по дурости провалился. И как ты углядела… только чуть сама не утопла. Ну да дяденька велел баню истопить, там нам обоим жарко стало. А ему еще и сидеть больно! — Он ткнул младшего в бок, а тот только странновато поморщился и вздохнул.

— С божей помощью, — пробормотала Елена, стараясь не паниковать и привыкнуть к тому, что случилось. Не каждый день сбываются бредовые выдумки про переселение в прошлое. Хорошо хоть, имя одного из мальчишек теперь известно: это ее родной брат Авраам. Судя по всему, они с Прасковьей погодки, и Абраша все же помладше. И что-то в нем есть странное. Во-первых, он время от времени очень знакомым жестом чесал нос. А во-вторых, глаза. Где она раньше могла видеть эти глаза? Причем совсем недавно… это все же бред?