Глава 19

Кузнечик:

Жители Верхотурья весне и радовались, и не радовались. Бабам не полоскать белье в проруби, мужья не померзнут, упав вместо сугроба на молодую травку. Да и без того солнышко-теплышко радует. Вот только зимний путь закрылся, оттого и товаров через таможню меньше идет, и торг вянет, и общий городской прибыток скуднее.

Кузнечик в первые кромешные дни мечтал о солнечном апреле — хоть какая-то надежда, если не знаешь, как вернуться. Потом стал сытно есть, тепло приоделся, так что мороз уже не выглядел таким лютым, хоть до весны далеко. Потому-то, когда сошли снега, радости дополнились печалями и проблемами.

В последние дни тающего зимника удалось провернуть две «грипповые» операции. Одна засада оказалась совсем простенькой: Кузнечику вручили полтинник мелочью, он решил не искать добра от добра и пропустил казенную кладь без медосмотра.

В тот же день «санитары» тормознули еще один санный караван, и вот тут вышел облом. Ждали долго, Кузя похвалил себя за предусмотрительность: захватил лукошко с глиняным дном с угольками — руки греть.

Эти обозники явно намучились с таможней и повели себя как люди, коим терять нечего, кроме безрадостной жизни. Здоровый бородач непонятно какого чина подхватил длинный шест — дорожный снег щупать — и двинулся на их шатер с остервенелым ревом:

— Душу гады-ироды вытрясли, а тут еще гаденыши лезут!

Вот тут-то угольки и выручили. И даже не столько они…

То, что «ты здесь хозяин, а не гость», знали с давних времен. Только что утащить пушкарю? Ядра — тяжко, пушка — еще тяжелей. Оставался порох. Охотничков в городе и слободах немало, а зачем покупать огневое зелье на торгу, если можно сменить мешочек на штоф у соседа?

Хранил порох пушкарь без глаза и учета. Сыночки были к этой субстанции равнодушны, а вот Кузнечик приметил и… Верно, новое мальчишеское тело повлияло на сознание и ему захотелось детских экспериментов. Конечно, отмерял порох, как и бабкины лекарства, с бережением. Пару раз испытал в глухом овраге, подняв над ближайшей рощей воронью стаю. А в лекарский дозор захватил две гранаты — точней, просто негодные крыночки с шумной начинкой и масляным фитилем.

Зажег фитиль от уголька, кинул под ноги грозному мужику. Шарахнуло, не оторвало — не та дозировка, но напугало. Когда Кузя стал махать второй метательной хренью, пусть и без огонька на фитиле, мужик предпочел из сугроба не вылезать, как и его спутники, тоже выскочившие с дубьем и топорьем…

Шатер кинули на сани, укатили. Вот столбик с гербом и святителем Пантелеймоном пришлось оставить.

На этом лекарские дозоры закончились окончательно — грянула настоящая весна.

***

Быстрый снеготай обозначил новую проблему. На пороге летний сезон, актуальной стала кухня во дворе и прилегающая к ней поленница.

К тому времени Кузнечик не столько выполнял грязные работы по хозяйству, сколько сам на них отряжал. Тем паче Тит Григорьевич пригрел еще одного сироту, Николку, Кузиных лет. Разумное решение — он, Кузя, теперь ценный кадр.

Поэтому Кузя повелел Никите и Николке натаскать дров к летнему очагу, пока топить не начали. Сам оценил качество работы: присаживался, водил рукой по деревянной кладке, ворчал, ругался — он же начальник, положено. А на самом деле проверил доступность своего дровяного банка.

Пару раз свежей и ясной вешней ночью выходил во двор. Псы-сторожа приветствовали тихим визгом — с ними Кузнечик подружился едва ли не сразу, как смог забирать кости с кухни без опаски получить подзатыльник. Под это дружеское ворчание становился на колени возле поленницы, запускал руку, как хирург при полостной операции, нащупывал мешочек. Радовался, что все на месте, печалился, что маловато.

***

Чистой работы, кстати, прибавилось. Слух, запущенный Кузей, о том, что скоро купецким детям запретят вступать в наследство без испытаний по счетным наукам, растекся по городу. А параллельно с ним — что сиротка у Тита Григорьича в цифири горазд и учит хозяйского сына.

Сначала своего парня привел кабатчик. Потом — мельник и еще двое торговцев. Потом еще и еще. Так во дворе Тита Григорьевича сформировалась частная школа на десять учеников и с единственным педагогом. Благо двор большой, один амбар пустует. Поставили скамьи, стул для учителя, вот и класс.

Увы, вся коммерческая составляющая замкнулась на хозяине. Он сам договаривался с отцами о плате за обучение, а юному учителю доставались лишь краюхи хлеба да горшки с кашей, что приносили ученики, в качестве натуральной премии. Логика прижимистого купчины была проста: у даровитого сиротки и так есть все потребное — хорошая одежа, в столе не обижен, а деньги в такие годы без надобности.

Кузнечик спорить и не пытался. С прежней жизни научился не спорить там, где не выспоришь. Зато оптимизировал время уроков, а иногда поручал Лешке спрашивать домашние задания. Хозяйского сынка легко убедил, что это почетно: «Они вчера перед тобой кичились, а сейчас стоят и отвечают». Легко получил право на телесные наказания — отцы учеников даже удивились, как такое можно спрашивать. Но производил их собственноручно, а Лешке запретил все, что больше подзатыльника. Тем самым создал у обучаемых мотивацию отвечать именно помощнику педагога. Парнишка к тому времени по математике натаскался, с удовольствием спрашивал задания и не замечал, что выполняет чужую работу.

Иной раз даже удавалось посвятить школе полчаса в день. А остальное время — на фармацию, на травки для бабы Васи.

Со старушкой тоже появились проблемы. Хотя с точки зрения ее сына, наоборот, радость. Бабуся, благодаря то ли весне, то ли восстановленной социальной репутации, окрепла. Теперь она ходила со скоростью не улитки, но черепахи. И даже стала чуть лучше видеть-слышать. Поэтому стала чаще выходить в свет — посещать богослужения и кумушек.

Быть эскортом для бабуси — еще то наказание. Но Кузнечик сам напрашивался в сопровождающие, а бабка принимала услуги мальца как самого интересного собеседника. Ведь в гостях очень часто речь шла о действенных бабкиных снадобьях. Вдруг какая-нибудь Лукерья Петровна начнет благодарить ее за целебный отвар? А баба Вася о нем и не знает: заказ был получен, исполнен и оплачен мимо бабки.

Кузя всегда был на страже, отводил беду. Верно, не всегда удачно, а может, бабка разок-другой побывала в гостях и без него. Иначе с чего же однажды бы сказала почти не дребезжащим, но умильным тоном:

— Ты, Кузенька, уважай меня, старую, и сына моего, к сиротам милосердного. Не пытайся хитрить. А то, Кузенька…

Добавлять к такому слащавому тону угрозы — портить блюдо. Поэтому Кузнечик самым спокойным тоном уверил бабку, что никогда хитрить и не пытался. А вечером со страхом поглядывал на Тита Григорьевича. Но тому мамаша явно ничего не сказала.

К счастью, кумушки говорили не столько о бабкиных снадобьях, сколько о городских новостях. Об удивительных новшествах — о том, что болезных младенцев потчуют морковным супом и те выздоравливают. А еще что повитухам велено делать свой труд только чистыми руками. Удивлялись, охали, но отмечали, что детишки после родов стали меньше помирать.

«Что за Земмельвейс появился в Верхотурье? — спрашивал себя Кузнечик, отмечая, как в сознании оживает имя прогрессивного врача из прошлой жизни. — Может, это немец так надоумил? Впрочем, сейчас и в Германии сначала корову подоят, потом роды примут».

***

И все же главной проблемой для Кузи стали меха, добытые на первой акции. Да такой, что все прочие выглядели проблемками.