Глава 25

Кузнечик:

— Лексейка я. Лечь не хотел, пока тебя не отблагодарю.

Темнота сгустилась, и Кузнечик разглядел хозяйского сына, поднимавшегося с постели. Заодно понял, почему не сразу узнал Лешку. Парнишка был не по-детски пьян.

И счастлив.

— Ты где шлялся, Кузя? — спросил Лешка таким тоном, что сразу стало понятно: ему не ответ интересен, а охота поскорей рассказать о себе.

— По лекарственным делам своим ходил. А ты где так… угостился?

— Этот тятька меня угостил за то, что в цифрах горазд, — восторженно ответил пьяный мальчишка.

Кузнечик присел на край собственного ложа. И начал слушать прерывистый, но связный рассказ. Как Тит Григорьич призвал сына на очередное застолье и учинил импровизированный экзамен по устному счету. Как придумывал сложные задачки со сложением, умножением, вычитанием. Даже сотые доли приказывал вычислить — Лексейка уже знал, что они процентами называются.

— Он меня подловить пытался, даже пояс кожаный снял, наказать за лень в учебе. А я… а я все отвечал, — радостно рассказывал пацан. — Гости тятю хвалить стали: какой у тебя сынок сообразительный. Тятенька тогда гнев на милость переменил, за стол меня посадил, сам вино наливал. Обещал на Троицу красную рубаху подарить. Вот я и решил спать не ложиться, пока тебя, Кузя, не отблагодарю, что так мне помог в счетной науке…

Лешка продолжал болтать. Обещал, что когда благодаря знаниям выйдет в гостиную сотню, то непременно возьмет Кузю первым приказчиком.

Кузнечик поблагодарил будущего начальника — нынешнего ученика. Отвел спать, кружным путем, чтобы во дворе помочь избавиться от последствий злоупотребления.

Потом вернулся и наконец-то растянулся на постели. Подумал — вот и совершил социально одобряемый поступок: помог мальчишке освоить науку. А еще отметил: даже пьяный, Лешка, шаря руками в темноте, мог наткнуться на меха. Так что от проблемы сегодня избавиться удалось.

Ну а про Марматона думать на ночь было неохота.

***

Не то чтобы утро было мудренее ночи, но спокойнее и привычнее. Кузнечик проснулся, помог тете Насте разбудить Лешку. Даже стяжал от условной мачехи похвалы, подготовив опохмельный напиток. Хозяйский сын стал функционален и был препровожден в школу-амбар, спрашивать домашку у учеников. Самого же Кузю баба Вася призвала на тихую провизорскую работу — распределить по мешочкам сухие корни змеевика. Самое подходящее дело, чтобы слегка растечься мыслью и подумать о вчерашнем приключении.

Что говорить, вчера он был напуганным ребенком — спасибо, штанишки остались сухими. Но сегодня взрослый понемногу начинал брать реванш. И уже не дрожал, а анализировал.

Кузнечик попытался превратить свою память в диктофон и воспроизвести речь Марматона. Говорил тот гладко, чисто… и все же ощущалась в этом говоре излишняя правильность. Каковая бывает, если язык для человека не урожденный. Ну так ведь он иноземец, полоняник. Не просто поселился в Сибири — Кузя помнил, что Верхотурье считалось первым сибирским городом, — а вжился, изучил речь и обычаи. И все же что-то чужое осталось.

Чем же может промышлять Марматон?

Перед тем как встать на путь мелких (или не очень) правонарушений, Кузнечик исследовал местный мир криминала. Ну, как исследовал — спрашивал базарных мальчишек, ямщиков, даже подвыпивших гостей Тита Григорьевича. Понял, что крупные разбойники вроде соболей: кто-то когда-то что-то слышал, но не видел, не встречал. Говорили о давних кладах, о том, что, когда были покорены местные царьки и князьки, иной раз везли в Москву сокровища на два по десять саней, да не все сани доходили. Где-то разбойники золотую бабу отбили у воевод, да не увезли, в ущелье сбросили. Может, найдет кто-нибудь.

Но это все сказки-легенды. Настоящего бандитизма в Верхотурье не бывало. Ну да, подраться, пришибить кого спьяну — такой бытовухи хватало.

Может, Марматон и не убийствами промышляет. Контролирует черный рынок двух основных казенных монопольных товаров: соболей и золота. Про то, что нельзя добывать благородные металлы, как и собольков, Кузнечик знал.

Информацией — это точно. Вот сколько про него, Кузю, знал!

И еще не забыть странный запах, который его слегка успокоил вчерашним вечером. Эх, как бы его вернуть в ноздри, прокрутить в мысленно-чувственной лаборатории, понять, что же это такое… привычный-непривычный.

Нет! Не непривычный, а отвычный. Почти забытый запах из прошлого мира. Аромат табака!

О табаке, траве-никоциане, в городе тоже особо не поговоришь, как и о собольем мехе и золотых самородках. Но если эти ценности монополия, то тут просто запрет. За первых два привода с табачной настойкой или курительным и нюхательным зельем — кнут, нещадные батоги. На третий — рваные ноздри, ссылка в сибирские города. Между прочим, и в Верхотурье есть такие бедолаги. Так что если кто-то здесь и курит, то только подальше от жилья, на ветру, чтоб холодный ветер сразу унес запах…

— Кузя, не спи! На пол не сыпь — не дохнут мышки от этого зелья.

— Простите, Василиса Петровна, — молвил задумавшийся Кузнечик. Аккуратно сложил травку в мешочек, завязал толстой нитью.

Сам же продолжал обкатывать в голове свое открытие. Ну да, Марматон курит табак. У себя дома, не боясь чужих ноздрей, что учуют, донесут, создадут проблему уже его собственным ноздрям.

Хорошо устроился, паук! Мог бы за собольков табачком расплатиться!

Между тем бабка поглядывала подслеповатым взором на юного фармацевта. Болтала о городских новостях, она к ним получила прямой доступ благодаря своей активности. О каких-то чудных утюгах, что придумал «воеводский немец».

Надо, надо навести справки о Марматоне. Кстати, зачем ходить далеко?

— Василиса Петровна, — сказал Кузнечик, когда бабка с благосклонным ворчанием ощупала готовые мешочки с зельем, — я слышал, такой человек есть, на отшибе живет, Марматоном зовут. Верно ли, что он власть тайную имеет, или…

Бабка вздрогнула, дернулась, опрокинула на пол плошку с неразобранным сухим сырьем. Будто старая кошка, которую еще котенком чуть ястреб в когтях не унес. Лет пятнадцать прошло, и та же самая птичка пролетела за окошком — не спутаешь с вороной.

— Ох, Кузенька, с чего ты о нем речь завел? Страшный он человек. А может, и не человек! Черт он и чернокнижник! На людей охотится и все про людей ведает! Семерых воевод пережил да трех протоиереев. Кто к нему за порог вошел, тот как в черную ночь с ходячим покойником пообнимался — только в могилу теперь путь-дороженька. С чего он сдался-то тебе, Кузенька? Кто про него тебе сказанул?

«Искал, кому соболей продать, вот на него и вышел. Нет, дурак я, что ли?»

Бойкий на язык Кузя замешкался с ответом. И тут раздался деликатный стук в дверь.

Вошел Лексейка.

— Порядок в делах наших учебных? — спросил Кузнечик, желая переменить тему разговора и уйти от ответа.

— В делах порядок, так я не за этим. Посланец от протопопа Тихона пожаловал. Хочет, чтобы ты к нему явился, да поскорей.

— Я… я тут бабушке…

— Поспешай, Кузя, — ласково сказала баба Вася. — Отец Тихон — главное духовное лицо в граде нашем, не можно ему ждать.

Кузнечик вышел — по такой погоде одеваться-переобуваться не надо. Направился к воротам.

По дороге с тоской смотрел на огород — заставили бы покопать. На колодец — воду натаскать бы велели. И даже на навозную кучу — всю перелопатил бы, лишь бы не идти к протопопу. Ибо если Марматон был загадкой, то об отце Тихоне Кузнечик слышал многое.