Глава 3
Кузнечик:
— Кузя! Ку-зя! Вставать пора!
Вообще-то, он выспался. Но не вставать же, пока не назовут Кузенькой.
— Кузенька, тебя тетя Настя ждет.
Вот, теперь можно отверзнуть очи. Прочихать ноздри от соломенной пыли, скинуть теплое одеяло. Заодно вспомнить, что два месяца назад его поднимали не «Кузенькой». И даже не «Кузей», а кнутом.
Все-таки он чего-то добился в этом непривычном мире.
А началось все в тот проклятый день…
Нет, видимо, не тогда. Чуть раньше, когда Слава обиделся на Андрея Федоровича и решил проучить старого хрыча, которого даже юные стажеры бумером не называли — уж совсем древнее поколение, без клички.
Федорыч, конечно, уникум. Если бы Вячеслав Николаевич Кузяев был психиатром, а не терапевтом общей практики, написал бы на основе его случая диссертацию «Локализованная шизофрения». Или «Половинчатый маразм». То есть человек, несмотря на старость, вполне в своем уме, но иногда выдает такое, что усомнишься в адекватности.
Федорыч — профессионал-перестарок, тут спорить нечего. Недаром, хоть он четверть века на пенсии, в больнице у него свой кабинет. Взгляд — диагноз, а любые анализы-УЗИ — только уточнения. За это его и терпели. Даже Вячеслав Николаевич.
При этом гипертрофированная честность как форма шизофренического маразма. Человек и в советское время, и после жил на одну зарплату. Ладно, у каждого своя придурь, другим-то зачем мешать? Например, товарищу Кузяеву лично.
Вроде бы Слава научился с ним не сталкиваться, так что были они друг для друга безвредны.
Потому-то особо неприятно было с разбега втыкаться в этот маразм. Даже в мелочах.
Зашел Вячеслав Николаевич к нему в кабинет с обычной задачей завхоза — проверить батареи, не пора ли менять? Пригляделся — стол в исторических книгах. И все про царя Петра и его время. Открыл одну: «Правда и мифы». Маленькая главка: «За стоимость веревки».
Не успел вчитаться, как за спиной послышались деликатные шаги.
— Вячеслав Николаевич, читаете про петровский указ «Повесить вора, если украдет на столько, сколько стоит веревка»? Вообще-то, конечно, миф, но, знаете ли, может, и был смысл…
И сказал это старый хрыч с такой интонацией, что Слава дернулся, захлопнул толстую книгу и слегка прищемил палец.
Мгновенно перевел себя в боевое состояние. И выдал коронное обращение, с чуть-чуть презрительной интонацией:
— Дорогой кузнечик-человечек, уважаемый Андрей Федорович, вы что, решили эмигрировать во времена Петра Первого? Сами знаете, какая там была медицина.
И взглядом одарил, будто папаша ребенка, ползающего по полу с машинками.
— Жаль, невозможно, — вздохнул древний зануда. — С гигиеной, диагностикой и терапией были проблемы. Зато некоторых вещей не терпели.
Слава в тот раз, как всегда, решил оставить за собеседником последнее слово, а за собой — решающий поступок.
«Кузнечик-человечек» у него со школы. В первом классе, когда дети представлялись, сказал: «Слава Кузяев», но с запинкой. Стали дразнить Кузей. А он если и обиделся, то незаметно. Зато обращался ко всем: «Ну что, кузнечик-человечек?» Кроме взрослых, конечно. Потом стал добавлять «дорогой». Тут важна интонация.
Уже с пионерского возраста дразнить перестали. Но в словаре «кузнечик-человечек» остался. Сейчас бы сказали: личный коммуникационный бренд.
Что же касается маленькой мести, то все сложилось — ну загляденье. Была у Федорыча подружка Леночка, такая же поганка-перестарка. У бедняжки обнаружилась глиобластома, Федорыч договорился, чтобы в случае обострения ее привезли в свою больницу, причем сразу в палату, без приемных промедлений.
Ну а Слава передоговорился. И когда ее доставили, старушенция задержалась в приемном покое, по принципу «молодым везде у нас дорога». Других поступивших осмотрим в приоритетном порядке, а старушка подождет.
Подождали как следует. Так, чтобы в реанимацию катить уже не было смысла. А также нет ничьей вины — на такой стадии, в таком возрасте… Странно, что прожила столько.
У Федорыча от этих событий наступил летальный инфаркт. Так что выстрел-дуплет. Хотя немножко совестно стало. И обидно. Думал Слава насладиться местью, а пришлось участвовать в сочинении некролога и толкать унылую речь.
Ну ладно. Когда выносили вещи из кабинета покойного, книги про петровское время Слава забрал в свой кабинет — хорошо изданы, прикольно смотрятся. И солидно. С большим государственным орлом на обложке.
***
А потом наступил тот самый день… Нескладный с самого начала. В коридоре Вячеслав Николаевич задержался у траурного портрета Федорыча. Хотел прошептать: «Ну что, кузнечик-человечек?» Взглянул и поперхнулся. Старик будто сам на него посмотрел. Без злости, без гнева, даже с жалостью.
Кузяеву даже послышалось: «Живой пока? Мне, мертвому, позавидуешь».
Слава посмеялся, хотя сердце кольнуло. Пошел в кабинет ждать важного визитера.
Думал с текучкой разобраться, а тут позвонила дочка и сказала, что подарок на день рождения — сюрприз, но Мальдивы лучше, чем Тунис. Ладно, будут ей Мальдивы.
Потом позвонила супруга, поохала, сказала про плохой сон. Добавила:
— Славочка, будь осторожен. Все у нас есть, дом полная чаша.
Вячеслав Николаевич ответил, что чаша чашей, но дочка желает с парнем именно на Мальдивы и, конечно, бизнес-классом. Сердечко опять кольнуло, хотел даже принять рюмочку того, что надежней, чем валидол, но тут явился визитер.
Визитер — партнер по проверенному бизнесу. Справочки с диагнозами, печатями, с кузяевской подписью. Только нет ФИО пациента. Как у какого-то французского Людовика были такие бумажки: вписал имя — и человечка в Бастилию. Или колесовать.
Ну, Славины-то бумажки на доброе дело. Попал человечек в ДТП, ушиб ножку, а в страховую контору предъявит, что она сломанная, ущерб другого порядка. И другая выплата. Раньше Вячеслав Николаевич такие справки делал персонально, по отдельным случаям. Но ведь дочке подавай Мальдивы. И пришлось наладить поток.
Вот и явился визитер с физиономией стоматолога Шпака из известного фильма. Так его Слава про себя и звал.
Обычно — эталон спокойства. Но сегодня явно на нервах. Да таких, что Кузяев обошелся без «кузнечика-человечка» и даже чай не предложил. Протянул папку со справками — пересчитайте. Взял конверт с купюрами, тоже пересчитал, открыл сейф…
— Простите, Вячеслав Николаевич, — вздохнул Шпак.
Не успел Слава ничего переспросить, как в коридоре раздался топот, послышался испуганный писк секретарши. И в кабинет влетели четверо в штатском. Двое зафиксировали Кузяева, третий полез в сейф, четвертый держал камеру.
А в сейфе — хороший запас справок. И налички — в рублях, долларах, евро, даже в юанях. Рабочему кабинету Слава всегда доверял больше, чем супруге.
Себе на горе. Ибо все это — «в особо крупном размере». И никакая не «условка», а строгий режим.
Спасибо, не уронили мордой в пол. Но наклонили над столом. Как раз над книгой про царя Петра Алексеевича. Глядел Вячеслав Николаевич на свирепого двуглавого орла, вспоминал разговор о краже и стоимости веревки…
А сердце уже не просто болело. Оно остановилось. И орел вспорхнул с обложки, взмахнул крылами, да так, что мир сразу стал ночным.
— Есть в этой больнице реанимация? — донесся испуганный голос оперативника.
И больше Слава в своем мире ничего не слышал.
***
— Кузька! Кузь-ка! Вставай, бурундучий сын! Беги во двор!
Откуда в реанимации дети? Чьи они? И почему им разрешили врача поднимать? И почему во двор? Эвакуация?
И кто посмел к нему обратиться «Кузька»?
Резко похолодало — со Славки потянули одеяло. Вцепился руками, потащил на себя. Заодно открыл глаза.
Ешкин корень! Сразу каскад открытий, и одно другого хуже.
В реанимационном отделении отключили свет. И ни резервных мощностей, ни телефонного фонарика, лишь пара тусклых лучин. Но и в их нищенском свете он разглядел, что стены бревенчатые. Одеяло — не одеяло, а шубейка, рваная даже на первый ощупь.
Но больше всего ужаснули Славку его руки. Не ручки даже — ручонки, маленькие, детские. Даже вспомнил педиатрическую практику и на автомате выставил возрастные границы: не младше десяти, не старше четырнадцати.
А боролся Славка за одеяло с девчонкой лет четырнадцати или чуть старше. Двумя конечностями, из положения лежа, потому победил. Показалось или нет, в руках у девчонки остался клок мехового одеяла, а остатки накрыли Славку.
Девчонка взглянула даже не гневно, а жалостливо.
— Ну ты и дурак, Кузька.
И вышла.
За несколько секунд одеяльной борьбы Вячеслав Николаевич изрядно продрог. Поэтому снова укрылся шубейкой. А сам пытался понять: что с ним происходит, почему он Кузя и где оказался?
Но тут случилось такое, что Славка окончательно осознал: это не реанимация. А скорее всего, место, где карают за все прежние поступки разом.