Глава 42

Буран отступил лишь к вечеру. Люди вылезли из саней, как оглушенные тетерева. Принялись сбивать снег с сугробов в форме лошадей.

Начальник каравана, стрелецкий пятидесятник Иван, повелел развести костры для обогрева, а остальным людям — счищать и утаптывать снег. Поработали и Кузнечик, и Абраша. Вася поначалу ворчал, что не господское дело — копать-кидать, но потом понял, что дрова разгорятся не скоро, а работа греет.

Когда освободили повозки и коней, стало темно совсем-совсем. Стрельцы и холопы нарубили ветвей, построили примитивные шалаши, переночевать. Сил варить похлебку не осталось, поужинали хлебом с сушеной рыбой. Чтобы народ согрелся, Иван, едва ли не впервые с начала путешествия, распорядился всем вина поднести, по две чарки. И не слишком серчал, когда кто-то, на особое усердие указывая, третью выпрашивал.

Так что выпили все, даже Вася. Предлагал и Абраше с Кузей, но те отказались.

На небосвод даже вышли луна и звезды. Стан весь лежал вповалку. Отовсюду доносился густой сивушный храп. Только весело трещал костер, а у него сидели Кузя с Абрашей, подогревали на палочках куски хлеба.

— Еще и такое слышал, — сказал Абраша, отделяя от корочки приставучий уголек, — бродил по городу караул, спрашивал кабатчиков: продают ли вино недорослям? Мол, за продажу такую кары положены. Врака, конечно, но будь воля моя — сам бы такой указ предложил царю-батюшке. И так много народу взрослого от вина погибает, так хоть детушек поберечь.

— Здравый указ, — согласно кивнул Кузя. И решил поскорей соскочить с опасной темы: — Авраам Федорыч, вот что я давно хотел спросить. Пока еще с вами не познакомился, думал, это брат ваш старшой придумывает пользительные новины, а как присмотрелся к вам и сестрице вашей, понял, что вам они интересней. И лампы невиданные, и ткань новая, и суп, который младенцев лечит, и мазь для заживления. Почему же вас на такие придумки постоянно тянет? Будь вы царскими советниками, так государство бы обновили, как никому до вас не удалось.

Еще Кузнечик не договорил, как внутренний цензор сурово укорил за сказанное. Ну кто он такой — допытываться к воеводскому сыну? Еще скажет: «Твое холопье дело не мои замыслы обсуждать, а глядеть, чтоб краюха с ветки в огонь не упала».

Но Абраша ответил не сразу. Промолчал. Кузя даже напугался: хорошо ли так нагружать человека, от которого ты зависишь? Заставлять его выдумывать ответ.

Наконец Абраша молвил, весело, чуть ли не смехом:

— А ты, Кузька, у нас глазастый да смекалистый. Расскажу я тебе такое, чего и брату не говорил. А ты смотри, никому ни слова!

«Вот и узнаем сейчас великую тайну, — подумал Кузнечик. — Неужто он, как и я, из будущего сюда попал?»

— Гулял я как-то с сестрой по лесу. Мамки-няньки отстали, мы набрели на землянку, а в ней — старуха-вогулка. На стене лягушачьи да змеиные головки висят.

— Ведьма? — спросил Кузнечик, имитировав испуг. Он чувствовал, что история — выдумка. Хорошо бы понять, зачем эта выдумка нужна.

— Ведунья, — кивнул Абраша. — Мы к ней сунулись, пряника медового посулили, просили погадать. Она в пламя плюнула, закачалась, изрекла: «Вижу тебя, боярышня, самой первой женой царства Московского. Да десяти лет не пройдет, как станешь на тридцать лет самой несчастной женой на государстве. Муж твой жив, да ты ему не жена. А ты, боярыч, в большую честь войдешь, зато погибнешь как вор, и голова твоя с год на колу проторчит». Вот что нам ведунья предсказала.

Кузнечик почти догадался. Но все же имитировал испуганное удивление.

— Так, — молвил растерянным шепотом, — неужто твоей сестрице царицей быть? А тебе — знатным боярином, родичем царевым?

— Ну да, — ответил Абраша еще тише. — Вот мы и решили подумать о том, как государство наладить да властный навык получить, чтобы лишь первое предсказание сбылось.

И замолчал. Не то чтоб Кузнечик обладал телепатией, но некоторые вещи ловил.

Конечно, Абраша поспешил с выдумкой, чтоб уйти от ответа. Только сама выдумка не то что не умна, но опасна. Это еще в камских лесах болтать можно, а на Москве про царей и цариц лучше язык не распускать. Чтоб не урезали.

— Сестрица моя, — наконец сказал Абраша, — не по годам умна и не болтлива. Смолчит. Я вот первый и последний раз такое ляпнул. Если услышу хоть отзвук этой байки, знать буду: от тебя она пошла, больше не от кого.

Сказал таким серьезным тоном, что Кузя испугался. Страшное дело — холопу тайну господскую прознать. Отправят в дальнюю деревню да еще повелят за шубу с сапожной обновкой утопить в поганом болоте. Может, за шубу без сапог — дорого ли он стоит, Кузя?

— Да что вы, Авраам Федорович, — поспешным шепотком заговорил Кузнечик, — считайте, не слышал. Вам та ведунья, часом, не сказала, кто такой страшный человек Марматон?

Очень уж хотелось перевести тему разговора. Все равно от одного имени стало не по себе. Будто елки вздрогнули, да ухнул филин, да снег заскрипел.

— Не сказала, — ответил Абраша. — Зато вчера я расспросил нашего Ивана и вызнал кое-что.

Кузнечик кивнул. Да, вчера Лопухин-младший ехал в санях пожилого пятидесятника, расспрашивал о стрелецком войске. В эти часы Кузя потешал Васю жеребячьими разговорами: не только о лошадях, но и о девках, которым составлял в Верхотурье любострастные снадобья. Васенька входил в возраст, когда таким уже интересуются, а обсуждать с подростком недоступные тому непристойности — дело нетрудное. Или не то чтоб недоступные. Вася сказал, что если на Москве пойдет к веселым девкам, то и Кузю возьмет, с гарантирующим зельем.

Слушать на ночь глядя про Марматона не хотелось. Хотелось, чтобы Абраша завалился спать. Тогда можно будет наконец-то добраться до мешка. Скрутить еще одну папироску, прикурить от костерка. Мешок, вот он, рядом, в ногах, на большом плоском полене, чтоб со снегом не контачил. Но лезть в него при воеводском сыне Кузя не собирался. Там и табачок, и панты, и еще кое-что есть.

Но спровоцировал разговор — терпи.

— Колдун и чернокнижник? — спросил Кузя.

— Еще хуже, — вздохнул Абраша. — Марматон этот жил во фряжской земле, а там такой приказ есть — инквизиция называется. Сыскивает колдунов, чародеев да еретиков-лютеран. Этот Марматон и правда ведовством баловался да звездочетством. Соблазнял колдовством юношей из богатых семейств или тайных лютеран находил. И говорил: платите мне, иначе на костер отправлю. Однажды юнца богатого в свои тенета завлек, родня ему большие деньги сулила, он взял, а инквизиции все равно выдал. Бедняга на сыске стал запираться, и его сгубили. Родня поклялась найти доносчика-обманщика и убить лютой смертью. Марматон стал бегать из страны в страну, только его след все равно находили…

Кузя слушал жуткую повесть, поеживался. Да, не к ночи история. Филин опять заухал, снежок поскрипывает, видать от мороза. Нет, стрелец-молодец вылез из шалаша по малой нужде. Вернулся, захрапел пуще прежнего.

— Так он до Польши добежал. А там была война с нами. Попал в полон и решил дальше жить на Руси, уж тут-то не найдут. И не в Москве, где много иноземцев, а подальше, в Сибири. Язык наш хорошо выучил, собака, в веру нашу перешел. Прежним делом занялся: стал раскольников тайных изыскивать и списки составлять. В Верхотурье жил давно, но часто отъезжал, странствовал. И на Москве у него много друзей, и средь бояр, и средь иноземцев.

— Да хоть где пусть бы странствовал, — поежился Кузя, — лишь бы нам не попадался.

— Не нам попался, а вы попались, — раздался за спиной знакомый голос.

Кузнечик хотел крикнуть. Да как крикнешь-то, когда тебя за горло схватили?

Конец первого тома