Глава 7

Мария стояла, поэтому успела рвануть в заросли. Нике пришлось вначале вскочить на ноги, а в человеческом обличье на это уходило несколько секунд, люди не могут двигаться так быстро, как оборотни.

Сверху заорали что-то неразличимое в стрекоте вертушки, а потом вниз выстрелили темные лучи. Засвистели канаты.

Двое самцов в черной одежде опустились в кустах перед ней, трое позади.

— Одна тут!

Кто-то сразу же схватил ее за плечо, раньше, чем Ника успела дернуться. Потянул вверх из полусогнутого положения, в котором поймал, заставил выпрямиться и встряхнул.

— Мария, — прохрипела Ника, оглядываясь. Сестры не было видно, открытый рюкзак валялся на месте, где его бросили. Не пытаясь вырываться, она закричала со всей силы. — Не возвращайся!

Только бы самцы не разделились! Тогда поймают обеих.

Мужчины не стали делиться и догонять сестру, они наклонились к Нике и дружно принюхались.

— Это она! — снова крикнул кто-то из-за спины. Его лица не было видно. Голос звучало грубо.

Потом среди зарослей показались самцы, которые приземлились чуть дальше и теперь приближались к стоянке.

Нику качнуло. Тот, который подходил слева, заранее себя выдал — его аромат, насыщенный, куда более острый, чем от образца, забил ноздри и горло. Он смешался с окружающим воздухом и пропитал все — траву, небо, одежду и землю под ногами. Проник везде, внутрь.

Дышать стало так тяжело, что Ника решила, что проще вообще не дышать.

Самец был выше Ники на голову, широкоплечий, взрослый, коротко стриженый, и казалось — бело-черный. Бледное лицо, светлая кожа рук, черные глаза и такие же черные волосы, черные брови и ресницы. Черная футболка, поверх нее застегнутый жилет, черные штаны с пристегнутой к поясу кобурой, ботинки, часы.

Сама чернота шла к Нике — стремительно и неумолимо.

Нет! — билось в голове. Убежать от щенков Берестовских, пять лет прятаться от мерзкого Олимпа, чтобы угодить к тому, кого не проведешь?

Чем ближе он подходил, тем лучше были видны глаза. Тяжеловатые веки, придававшие угрюмости, брови гладкие, ровные, а взгляд, словно глубокий омут, который медленно засасывает тебя целиком.

Нет!

Отведя взгляд и резко, каким-то чудом вывернувшись из рук мужчины, стоявшего за спиной, плечо резко обожгло болью, она, не думая, бросилась в сторону, в лес. Над головой сомкнулись спасительные заросли, позади кто-то разочаровано выругался. Ника неслась сломя голову, не смотря под ноги, по щекам хлестали ветки, суставы выворачивало, а позади нарастал звук погони.

Прыгая с небольшого холма, Ника почти подвернула ногу, но успела упереться в траву руками и перенести вес вперед, потом поднялась и побежала дальше. Раздавленная ногами зелень пахла терпко и свежо, сквозь ветви обрывками светило яркое весеннее солнце. Ника бежала, ничего не замечая. Постепенно чужие шаги смолкали.

Когда дыхания стало не просто не хватать, когда оно остановилась, пришлось остановиться и ей. Ника упала на игольчатый покров под большую елку, прижалась спиной к стволу и стала оглядываться.

Вокруг было тихо.

Мария сбежала. Похоже, она тоже смогла убежать. Погони не слышно. Этот, бело-черный, не мог остановиться, ни за что не мог, но почему-то его не слышно тоже. Наверное, случилось чудо.

Ника застонала, пытаясь выпрямить ноги. Она даже не подумала, что можно перекинуться, а ведь это идея. Но одежда? Что делать потом голой в лесу?

Нет, нужно убраться отсюда, убраться дальше. Нужно бежать, бежать.

Только ноги отдохнут.

Секунд через десять Ника заставила себя встать. Нагнулась поправить шнуровку на кедах. А когда выпрямилась, черно-белый незнакомец стоял напротив.

Ника вначале не поверила своим глазам и прищурилась, а потом смирилась. Запах… она убегала, а его аромат не исчезал, значит, он все это время был рядом. Просто смотрел, наблюдал, пока не решил себя выдать.

От него не убежать. Не убежать!

В отличие от нее самой, мужчина не выглядел уставшим или запыхавшимся. Его грудь не ходила ходуном, на лице не было капель пота, а ноги его не дрожали, как кисель. Наоборот, он выглядел свежо, как после хорошего отдыха.

Ника прислонилась затылком к стволу.

Росиати сделал шаг. Одновременно с этим в Нику словно ураган врезался, почти пришпиливая к стволу. Ветер, которого не чувствовалось, сила, которой не было видно. Его аура альфы.

Мужчина подошел вплотную, слегка наклонился и вдохнул воздух у ее лица. На секунду прикрыл глаза, на шее дернулся кадык. Он был гладко выбрит и в густой аромат тела вплетался тонкий аромат одеколона.

Ника вдруг всхлипнула.

— Тише.

Голос еле слышный, но твердый, как гранит. Его рука потянула за край Никиной косынки — та сползла с волос, волосы распушились, тут же залезли ей в глаза и уши. Самец отбросил ткань в сторону.

— Тише…

Смотря в упор, он взял ее за плечи и потянул на себя. Потом резко положил руку Нике на затылок — голова улеглась в большую ладонь, как на удобную подушку.

— Это ты, — сказал мужчина. У него был подходящий голос — словно острый нож, который вонзается в грудь и медленно, неумолимо продвигается глубже, пока не окажется в сердце.

Внутри в ответ на звук его голоса заскулила самая жалкая, самая трусливая ее часть. Чужая рука с плеча убралась, а его черные глаза теперь почти вплотную рассматривали Нику, изучая нос, изгиб губ, разрез глаз, длину ресниц. Он дышал и аромата от этого вокруг становилось все больше. Его губы были бледными, но не белыми. Немного выпуклыми, как у статуи, чья голова валялась у старого клуба. Никаноровна говорила, эта статуя когда-то изображала колхозника, прототипом которого взяли местного красавчика-тракториста. И до сих пор его губы и подбородок лежали в траве, полускрытые землей и радовали взгляды редких прохожих. Но этот настоящий.

Его губы приоткрылись, там, словно в сумраке, хранился основной источник его опасности — запах, который складывается из его кожи, волос и глаз, который соединяет все это в гремучую смесь.

Нельзя ждать, иначе этот запах проникнет в грудь и ее удушит! Отравит!

Извернувшись, Ника укусила его за руку. Вонзила зубы в плоть и угрожающе зарычала. Он вздрогнул, но руку не убрал — смотрел расширившимися глазами, как маленькие клыки впиваются в его плоть и молчал. Глубокое, рваное дыхание приподнимало его грудь. Каждый вздох окутывал новой порцией аромата. Хотелось мотать головой и рвать его на части, но… на самом деле не хотелось. И очень неудобно рвать на части, когда ты толком не можешь дернуть головой.

Ника нехотя разжала зубы.

— Пусти меня! — потребовала по-другому, попытавшись оскалить зубы. На них его кровь, алая на белом, такое должно пугать.

Казалось, в непроницаемо черных глазах мужчины что-то дрогнуло, вот-вот отпустит, но через мгновение руки нажали на затылок и поясницу, и Нику крепко прижали к горячему, мелко дрожащему телу, обхватили, словно стянули смирительной рубашкой и намеков на возможную свободу не осталось. Это была клетка, чьи стены мягко сомкнулись, удерживая внутри. Стальная основа под теплой кожей.

— Это ты… — прошептал голос над головой.

Он поднял ее за талию, уткнулся головой в ее грудь, в растянутую футболку, которая когда-то была белой, а теперь стала серой, в пятнах пота и травы, и прямо так куда-то понес. Ника вынуждена была упереться руками в его плечи. Она судорожно осмотрелась: лагерь остался в стороне, а из-за деревьев уже показались остальные самцы, один из них говорил по рации:

— Да, нашли, именно ту, что нужно. Вторая ушла. Да, по симкарте отследили, без проблем. Сажай вертолет, мы идем. Не знаю, на месте решим.

Мужчина нес ее куда-то, а самцы задержались там, на поляне. Когда в очередной раз он вздохнул особенно сильно, солнечное сплетение словно огнем обожгло.

Ника сжала пальцы на его плечах. Это было приятно. Ее никогда не носили на руках.

Но это все не к добру, не к добру! Она попыталась придать голосу стали:

— Отпусти меня!

— Я не могу.

— Ч-что?

— С чего бы мне тебя отпускать? Я тебя ждал. Я искал тебя так давно, что потерял счет времени. Отпустить? Думаю, что сдохну, если тебя отпущу.

— Ты умрешь? — изумилась Ника. Она много раз желала смерти и папаше, и Олимпу, не говоря уже о Крауфранце. Да что там лукавить, иногда Нике хотелось, чтобы все самцы стаи, даже связанные с ней кровными узами, разом взяли да сдохли! Однако сейчас наступление смерти ее испугало.

Он затрясся и Ника поняла, что самец смеется. Мужчина поставил ее на землю, но рук не разжал. Такая близость, когда грудь расплющена о его жилетку, а дыхание общее, сбивала с толку.

— Не волнуйся, волчонок, я не умру. Не сейчас, когда главная добыча в моих руках. Ты Ника. — Он не спрашивал, а утверждал. — Меня зовут Матай.

— Очень приятно, — постаралась улыбнуться Ника. Усыпить бдительность и убежать — вот хороший шанс спастись. — Отпусти меня, пожалуйста, а?

Улыбка моментально спала с его лица.

— Нет.

Ответ прозвучал довольно жестко.

— Чего ты от меня хочешь? — сглотнула Ника.

Он слегка нахмурился.

— Чего? Разве ты не поняла? Похоже, что я за каждой встречной по лесу гоняюсь? Нет, Ника, ты моя пара.

Сказал таким тоном, будто это все объясняет.

— Я не знаю, что это такое, — прошептала Ника.

Он кивнул.

— Мне говорили, что вы выросли среди людей. Берестовские передали ваш разговор слово в слово. Но ты должна это чувствовать — когда видишь меня, когда вдыхаешь мой запах. Прикоснись ко мне, к моей голой коже и ты поймешь, что я имею в виду. Это острое, как разряд тока, но это приятно. Прикоснись ко мне. Ну?

— Я не буду к тебе прикасаться! Я ничего такого не чувствую!

Ника даже попробовала отпрянуть, но не смогла — то ли из-за его рук, которые не пустили, то ли от собственной слабости.

— Не бойся, в моей стае тебе будет хорошо, — заявил Матай, его ресницы на секунду сомкнулись, а в голосе появилась хрипота. — Ты привыкнешь. Ты пойдешь со мной и научишься говорить правду.

— Отпусти меня в лес, — снова попросила Ника, не поднимая глаз.

— Не обсуждается.

Он снова поднял ее, на этот раз перебрасывая через плечо и быстро куда-то пошел, почти побежал. Вначале Ника старалась не сползти вниз, потому что тогда его плечо вопьется в живот и будет больно — и не сразу поняла, что они отошли от лагеря довольно далеко. Потом их догнали остальные самцы, деловито шныряя в окружающих кустах и осматриваясь. Интересно, они боялись, что Мария выскочит из тайного укрытия с палкой наперевес и с ее помощью отобьет Нику?

Мария! Сестра. Одна, в лесу! А ее саму куда-то тащат, и она лежит мешком, даже не пытаясь сопротивляться.

Позор!

— Отпусти! Отпусти меня!

Ника принялась извиваться с такой силой, что мышцы заболели от перенапряжения. Однако никакого эффекта на Матая это не оказало. Потом он схватил Нику за талию и поставил на землю, но оказалось, совсем не потому, что она удачно сопротивлялась. Просто они стояли перед вертолетом, самцы окрыли дверцу и запрыгивали внутрь кабины и кажется, Нику собирались увозить.

Неизвестно куда. Неизвестно кто. Неизвестно зачем.

Завизжав, Ника бросилась к лесу, вернее, хотела броситься, но рука Матая безо всякого усилия перехватила ее за талию.

— Ника. Успокойся.

— Нет!

Наверное, если бы Крауфранц однажды до нее добрался, так бы Ника и сопротивлялась — как в последний раз, без оглядки на собственную боль, как дикая, отчаявшаяся кошка, попавшая в неволю. Она шипела, царапалась, вертелась, била всех, кого могла достать, клацала зубами так, что до крови прикусила собственные губы, но не остановилась. Она не думала и была готова умереть, только бы не лезть в вертолет. Даже Матай не смог ее удержать, Ника вывернулась и освободилась. Ненадолго.

В тот же момент в плечо словно вонзилось жало насекомого, из которого по крови разошлась жгучая жидкость.

Тело тут же отреагировало — руки опустились, мышцы расслабились, костей как будто не стало. Ника стала оседать на землю.

— Тише, — прошептал Матай, подхватывая Нику и поднимая на руки. Она чувствовала, что голова откинулась, горло выпятилось вверх, прямо как на блюдечке преподнося альфе жертву. Акт повиновения, признания его хозяином. Тонкой кожи на шее коснулось его дыхание, может, на миг прикоснулись губы, но не больше.

— Мы едем домой, — просто сказал Матай.

Ника увидела еще синее небо, потом край леса, а потом наступила темнота.