47

Маму уже перевели из реанимации в палату, однако выглядела она так плохо, что у Максима болезненно сжалось сердце от сострадания и ненависти к тем, кто сделал с ней такое. Кем же нужно быть, чтобы сотворить такое?..

Увидев его, мама попыталась улыбнуться, но получилось неубедительно.

— Максим… Приехал… — расслышал он, покачал головой и попросил:

— Мамуль, не говори ничего.

Тогда она выпростала руку из-под одеяла и показала на стул, стоявший у кровати. Максим с готовностью подошёл, сел, хотел поцеловать маму в щёку, однако побоялся сделать больно, поэтому только нежно погладил тыльную сторону ладони, чуть сжал бледные пальцы и огляделся.

Палата была двухместной, но мама в ней лежала одна. Условия хорошие: отдельный туалет, душ, телевизор на стене. Тесновато, правда, ну, так и танцевать здесь никто не собирался. Маме уж точно пока не до этого.

Перед тем как навестить свою пострадавшую, Максим уже поговорил с врачом и узнал о её состоянии. К счастью, всё было не так плохо, как казалось при взгляде на избитое лицо и почти сплошь покрытые синяками и кровоподтёками руки. Остальное Максим не видел, но опасался, что и там картина не лучше.

Тем не менее, весёлый немолодой доктор был настроен оптимистично:

— Вы, юноша, не пугайтесь, когда в палату пойдёте. Выглядит ваша мама очень плохо. Но всё это просто гематомы и ссадины. Переломов, к счастью, нет. Даже нос цел, что и вовсе удивительно. Ей повезло. Она сёстрам нашим рассказала, что её крики услышали собачники, гулявшие неподалёку, и не побоялись прибежать. В противном случае всё могло закончиться гораздо хуже. А так полежит у нас немного, понаблюдаем и отпустим.

Обнадёженный и при этом предупреждённый, Максим отправился в палату, но всё же с трудом сдержался от вскрика при виде фиолетово-красного лица и заплывших глаз. Найти бы тех, кто это сделал, и порвать на куски. И никто бы его не сумел остановить. К тем, кто способен так избить женщину, жалости у Максима не было.

— Мамуль, ты помнишь что-нибудь? — он снова невесомо коснулся лежащей поверх одеяла руки.

Ласковая благодарная улыбка в глазах сменилась грустью.

— Помню, сынок… — мама помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила: — Я шла с работы. Вчера моё дежурство было до десяти, пока собралась, пока доехала. От метро решила пешком прогуляться. Вечер уж больно хороший выдался… Ну, и уже почти у дома, в сквере на углу… — она вопросительно посмотрела на Максима, как будто была не уверена, что он понимает, где всё произошло, и тот кивнул: я знаю, продолжай. Мама прикрыла глаза, помолчала недолго и вновь заговорила: — И в сквере меня окликнули. Я обернулась. Их было двое… Один дёрнул на себя сумку, и я сразу отпустила её. Подумала, что жизнь дороже. Да и кошелёк был в кармане пиджака. Я его туда сунула, потому что, выйдя из метро, зашла в магазин, купила хлеба и положила в сумочку. Но молнию застегнуть уже не смогла, а кошелёк торчал. Я побоялась его потерять, вот и переложила. У пиджака карманы глубокие, на пуговицы застёгиваются… — она замолчала. Максим не отводил взгляда от её лица и тоже молчал, ожидая, когда она сможет говорить вновь. Пауза затянулась, но, наконец, мама откашлялась и, то и дело замолкая, продолжила: — Но сумки им оказалось мало. Или она вообще была им не нужна. Один из них сильно ударил меня… Я упала… И тогда они стали бить меня оба… Мне казалось, что вокруг никого не было. Но неожиданно неподалёку залаяла собака. И я закричала. Меня, видимо, услышали. Потому что эти двое вдруг выругались и убежали…

Максим, побелев от ненависти, раздирающей его, спросил:

— Ты их знаешь?

— Нет, Макс. Я тоже всё вспоминаю, вспоминаю. Думаю, ну не должны же были так избивать простые грабители. Я же им сумку сразу отдала. Они в ней не рылись, не знали, что денег там нет. Наверное, они хотели не ограбить, а именно избить… Конечно, темновато было, хотя уже фонари зажгли, и я плохо их разглядела. Да и быстро всё произошло. Но мне всё же кажется, что лица незнакомые…

— Полицию вызывали, мам?

— Да. Кто-то из собачников вызвал. У меня сегодня уже были.

— И что?

— Сказали, что по камерам отследили. Там камеры на магазинах у выхода из сквера. Ведь точное время известно…

— То есть, есть надежда, что их найдут?

— Сказали — есть… — в голосе мамы звучало сомнение, и Максим снова ощутил прилив жалости к ней и ненависти к этим гадам. Чтобы немного успокоиться и дать прийти в себя от тяжёлых воспоминаний маме, он достал телефон, открыл сообщение от Саффи и попросил:

— Мамуль, а посмотри, пожалуйста. Тебе вот эта женщина не знакома? Правда, это не фотография, рисунок, сделанный по памяти спустя несколько лет. Поэтому, возможно, не очень похоже… — говоря, Максим протянул телефон маме и с удивлением заметил, что в её добрых и спокойных обычно глазах появились досада и отвращение. Мама пошевелилась, поморщилась то ли от боли, то ли от неприятных воспоминаний и ответила:

— Ну, почему же? Рисунок неплох. Художнику удалось ухватить основные черты …

— То есть ты эту женщину знаешь?

— К несчастью, очень хорошо. Это Ия Баева.

— А почему я её никогда не видел у тебя? И даже имени и фамилии не слышал?

— Да мне как-то в голову не приходило рассказать. История, связанная с ней, была неприятной. А у тебя своих забот хватало. Ты как раз в институт поступал… Ну, я и решила не отвлекать от важных дел своими проблемами…

— А папе тоже не рассказывала?

— Ему тем более. У него уже давно своя жизнь. Он не обязан помогать мне вечно. Я долго училась жить без него, сынок. И, мне кажется, научилась. Теперь он моё прошлое. Довольно далёкое прошлое.

— А как же я? — Максим спросил, зная ответ, но желая вынудить маму улыбнуться. И не ошибся. Она её губы и правда осторожно дрогнули и изогнулись в мягкой улыбке.

— Ты совсем другое дело, сынок. Тебя я буду любить всегда. И ты никогда не будешь моим прошлым.

Максим наклонился, осторожно прижался лбом к её плечу и прошептал:

— Я тебя тоже люблю, мам.

Она подняла правую руку, потрепала его волосы и спросила:

— Откуда у тебя портрет этой женщины?

— Я тебе тоже кое о чём, вернее, кое о ком не рассказывал, — виновато вздохнул Максим. — Но сейчас расскажу. Иначе ты ничего не поймёшь.