2090 год

Егор Стражалковский начал злиться сразу же, едва услышал от Муратова рекомендацию изменить время или место в заявке.

– Я не понимаю! – кричал он. – На что я могу изменить? Я заявил точный интервал времени и указал точное место, именно эта информация позволит доказать, что Пашутина убил Обухов! Почему мне не дают разрешения?

– Не кипятись и не ори, – жестко оборвал Егора Муратов. – Включи логику. Время смерти Пашутина установлено очень приблизительно. Если бы ты потрудился изучить литературу по судебной медицине того времени, ты бы понял, что при такой давности смерти допуск может составлять несколько часов.

– Но камеры же зафиксировали…

– Помолчи, – резко проговорил Муратов. – Помолчи и послушай. Я понимаю, речь идет о книге твоего отца, которого ты любишь и уважаешь, и от этого ты теряешь объективность. Федор Владимирович написал, что на камерах был определенно Обухов, который пришел, избил и убил Пашутина и вышел. А что, если было не совсем так?

– Ты хочешь сказать, что на камеры попал не он?

– Может, не он, а может, и он. Успокойся и слушай внимательно. Обухов утверждал, что он действительно приходил в тот дом, но приходил он не на третий этаж к Пашутину, а на четвертый, к своей подружке Золотаревой. Ждал ее, не дождался и ушел. Федор Владимирович считал, что это ложь. А вдруг это правда? Обухов на следующий день после ссоры с Золотаревой пришел, чтобы наладить отношения. Сначала попытался дозвониться до нее, она не отвечала, и он явился лично. Дверь ему не открыли, он какое-то время ждал, надеялся, что она придет домой, потом ушел. Спустя какое-то время ему сообщили, что Золотареву нашли мертвой. Обухов, как написано в книге, был ужасно ревнив и неоднократно устраивал своей девушке сцены из-за ее дружбы с соседом. Он снова вернулся в тот дом, но на этот раз уже не к подружке. Он прибежал к Пашутину разбираться, обвинил его в убийстве Анисии, избил и убил. Но случилось это не днем, как все считали, а поздно вечером, может, даже ночью или на следующий день. Ты понимаешь, к чему я веду?

Егор задумался, потом неуверенно произнес:

– Но тогда получается, что Золотареву убил не Обухов… Если бы он ее убил, он бы не приходил к ней на следующий день мириться. Звонить – звонил бы, потому что понимал, что его будут проверять и обязательно запросят биллинг, так что создавал видимость. А приходить-то зачем? Если тоже для видимости, то он постарался бы, чтобы его там увидели и запомнили, спрашивал бы соседей, где Анисия, в общем, целый спектакль изобразил бы. По-хорошему – еще и капюшон бы снял перед подъездом, чтобы на камерах засветиться. А он, выходит, тупо сидел на лестнице и ждал. Зачем? Кто его увидел бы на этой лестнице, она же была в стороне от лифтовой шахты и от квартир.

– Вот об этом я и говорю. Но Пашутина убил наверняка он, тут я не сомневаюсь. Просто полиция тогда не проверила полностью записи с камер, нашли один кусок с подходящим фигурантом, приобщили к делу и успокоились. Когда Обухова отпустили, запись уничтожили. И как нам теперь угадать, в какое время Обухов убил Пашутина? Там предположительный интервал почти в сутки, если не больше.

Тимофей блефовал. Он прекрасно знал, что в той ситуации никакой эксперт, даже самый малоопытный, не мог ошибиться на целые сутки. Но Егор, как и большинство высокомерных самоуверенных людей, даже мысли не допускал, что его могут обмануть. Не станет он перепроверять, не полезет в старые книги по судебной медицине.

– Тогда нужно изменить время и место на поздний вечер в парке, – решительно сказал Егор. – Мы узнаем, кто убил Золотареву. И докажем, что это был не Пашутин. Значит, отец был прав, Пашутин не убийца. Может, как раз Обухов и убил, просто он оказался намного умнее, чем ты думаешь. Сначала разыграл карту любовника, который хочет помириться, потом явился к Пашутину. Обоих убил из ревности.

Нет, поздний вечер в парке Муратова совсем не устраивал. Какая ему разница, кто убил девочку-антимошенницу, ее парень Иван Обухов или ее сосед Юрий Пашутин? Нужно подвести Егора к другому выводу.

– Ты забываешь, что все это было без малого семьдесят лет назад, – вздохнул он. – Тогда все было не так, как сейчас. Это сегодня на каждом шагу камеры и хорошее освещение, а тогда половина камер не работала, половина фонарей не светила, а уж в лесопарке ночью… Я уж не говорю о том, что парк огромный по площади, а в книге Федора Владимировича точная локация не обозначена. Ваш Женя попадет в парк, а где гарантия, что именно туда, куда нужно?

Муратов выразительно махнул рукой и продолжил:

– Максимум, что он сможет увидеть, это какую-то девушку, которая идет по дорожке, или какого-то мужчину, который тоже там прогуливается. Если очень сильно повезет, то он увидит, что мужчина нападает на девушку. Ни лиц, ни деталей. Ну, докажем мы, что Золотареву убили в этом парке, и что? В этом и так никто не сомневается. Невозможно будет достоверно убедиться, что ее убил именно Обухов.

– А если возможно? – упрямо возразил Егор. – Вдруг там как раз место было хорошо освещено и Женя сможет все рассмотреть?

«Ну конечно, – подумал Тимофей. – Разве он откажется от собственной идеи, которая ему самому кажется гениальной?»

– А если нет? – спросил он. – Если там темно и ваш Женя ничего не разглядит? Убийца не дурак, прямо под фонарем нападать не станет, выберет место потемнее. Ты потратишь деньги на Тоннель и упустишь время, которого остается не так много. Выходит, все зря.

В разговоре, который Муратов тщательно планировал заранее, было одно слабое место: Стражалковский мог заявить, что, если первое использование Тоннеля не принесет требуемых результатов, он подаст вторую заявку. Разумеется, у Муратова были вполне веские аргументы, позволяющие разубедить Егора. Но вся загвоздка именно в этом «разубедить». Егор не терпит, когда ему возражают и доказывают его неправоту. Один пакет возражений еще можно ему втюхать, если делать это аккуратно, но два – точно нет. Он впадет в ярость, хлопнет дверью и прекратит общаться с Муратовым, который в течение какого-то часа сумел сделать его, Егора Стражалковского, дважды неправым. Тимофею придется сыграть на опережение.

– Конечно, можно было бы купить еще один жетон и подать вторую заявку, – неторопливо, словно размышляя вслух, протянул он. – Деньги большие, но ради такого дела можно поднапрячься. Правда, в Комитете сидят такие зубры… Они заметят, что один и тот же человек подает одну за другой две практически идентичные заявки, заподозрят что-нибудь, начнут сто раз перепроверять. Ты же видишь, как долго они мурыжат первую заявку, а со второй выйдет намного дольше. Тогда ты точно не успеешь перевыпустить книгу в год сорокалетия, а дальше все теряет смысл, уже не будет повода устроить громкую презентацию, и весь твой труд вместе с деньгами пойдет псу под хвост. Ты наверняка и сам этот вариант уже обдумал и отбросил.

– Ну да, – пробормотал Егор, и Муратов понял, что оказался прав. Стражалковский действительно собрался это предложить, причем собрался прямо сейчас, как только впервые засомневался, что первый Тоннель попадет в точку. – Значит, нужно искать беспроигрышный вариант с точным временем и местом.

«Ну же, давай, соображай, – мысленно подгонял его Тимофей. – Ты уже стоишь на пороге, делай следующий шаг! Осталось совсем чуть-чуть. Нельзя подсказывать, это должно быть твое и только твое решение».

– Остается один вариант: момент, когда обнаружили тело Пашутина, – задумчиво сказал Стражалковский. – Вернее, когда приехала полиция и начали осматривать место происшествия. Отец приводит большие отрывки из протокола, там указано время начала и время окончания. Так мы сможем убить двух зайцев сразу. Во-первых, увидим, что вся картина никак не похожа на суицид, а во-вторых, докажем, что в официальном протоколе все наврали. И все поймут, что в книге написана правда, ей можно верить.

Слава богу, наконец-то! Муратов постарался не выдать радостного удовлетворения. Теперь следует подпустить толику неуверенности и сомнений, пусть Егор отстаивает свою точку зрения, Муратов уступит, признает его правоту. Все по маминой школе.

– Но так ты не сможешь доказать, что Пашутина убил Обухов, – заметил он.

– Я докажу, что Пашутин не самоубийца. А если он не покончил с собой, то и Золотареву не убивал, как ты не понимаешь? Ведь официально-то объявили, что он убил и повесился от стыда. Опровергну суицид – автоматом опровергну и его вину в смерти девушки.

– А, ну да, – согласился Муратов. – Ты совершенно прав, я об этом как-то не подумал. Лишний раз убеждаюсь, что твоя голова работает лучше, чем моя.

Ну, все, дело сделано. Егор ушел довольный собой. И заявку он изменит как надо.

* * *

Правила служебной этики категорически запрещали инструкторам задавать вопросы о личной жизни студентов. Обсуждать же эту самую жизнь вовсе не возбранялось, но только при условии, что студент сам о ней расскажет по собственной инициативе. С подопечными по Госпрограмме у Наяны никогда не было проблем, пожилые люди сами с удовольствием говорили о себе, своих семьях, работе, показывали фотографии и видео, при случае знакомили Наяну со своими гостями.

Но с Евгением Эдуардовичем Бочаровым было иначе. Наяна долго этого не замечала, а вот когда девчонки стали расспрашивать, женат ли он, вдруг поняла, что не знает и что сам Бочаров вообще ничего не упоминал о семейном положении. Есть ли у него жена, дети? Где он учился, какое образование получил? Ей было известно, что он филолог и специализируется на восточноевропейской поэзии середины прошлого века. Но ведь невозможно жить, просто чем-то интересуясь, нужно же где-то кем-то работать, получать зарплату. Или нет? Возможно, у Бочарова богатая жена и он может себе позволить не работать? Тогда почему он согласился стать наемником у Стражалковских? Наяна совсем ничего не знала об особенностях коммерческих заказов, но понимала, что наемниками становились те, кто хочет заработать, кому нужны деньги. Хотя… Альбина, говоря о Бочарове, называет его просто Женей. Может, он близкий друг Стражалковских и взялся оказать услугу чисто по-товарищески? Спрашивать о таких вещах категорически запрещено, а сам Евгений ничего не рассказывает.

Утром Анна Витальевна должна была пройти первый этап тестирования, и Наяна ждала, когда во внутренней сети Центра появятся результаты. Она не могла уйти домой, не узнав, как все прошло. А вдруг старушка завалила тест? Она расстроится, нужно быть рядом, чтобы поддержать и сказать правильные слова. Наяну и ее одногруппников в институте специально этому учили, объясняли, что пожилые люди не только обидчивы, но и легко впадают в панику, если что-то идет не так. Неудача при тестировании может привести к тому, что студент вообще откажется от работы, скажет, что он уже ни на что не годится, ему не по зубам и все такое. А ведь каждый старик на вес золота. И деньги на его поиски и подготовку уже потрачены немалые, так что срыва допускать нельзя. Инструктор по правилам обязан дождаться результатов и либо поздравить подопечного, либо сидеть рядом с ним, пока не убедится, что с настроением все в порядке и человек не собирается делать резких движений. Наяна точно знала, что по статистике примерно каждый шестой-седьмой пожилой студент срывается после провала на одном из тестов. Считается, что это недоработка инструктора: во-первых, плохо подготовил, во-вторых, не сумел поддержать и убедить. В личную карточку после этого идет большой жирный минус, а заодно и из зарплаты вычитают. В прошлом месяце тестирование проходили Александр Олегович и Тимур Валерьевич, и Наяна помнила, как тряслась от волнения за старика Тимура. Оба показали очень достойные результаты, но историк тогда сказал ей: «Вы напрасно беспокоитесь о Верещагине. По закону подлости сбой обычно дает тот, от кого его меньше всего ожидаешь. Так что беспокоиться вам надо обо мне, а не о Тимуре». Сегодня эти слова назойливо лезли в голову, ведь Анну Витальевну Наяна считала такой надежной…

Она уселась в парке на ту же скамейку, где всего несколько дней назад сидела с Сергеем Валентиновичем и весело смеялась. Сегодня ей было совсем не смешно, из головы не шли слова историка. Неужели правда, что сегодня люди живут под лозунгом «Безопаснее никому не доверять»? Но ведь эдак и до паранойи недалеко! Как жаль, что Юбер не склонен вести долгие подробные обсуждения того, что ее волнует… Он добрый, хороший, заботливый, он станет замечательным мужем и отцом их общих детей, она проживет рядом с ним долгую спокойную жизнь. А Мунира говорит полную ерунду, ничего она не влюблена ни в какого Бочарова, ей просто нравится с ним беседовать, это интересно и всегда в чем-то неожиданно. Каждый раз у Наяны портилось настроение, когда она вспоминала последний разговор с Мунирой в такси. И что такого особенного она могла услышать? Вот фантазерка!

Наяна расстегнула рюкзак, вытащила и надела визор. Жаль, что нельзя почитать бумажную книгу: увидит кто-нибудь, стукнет начальству, заподозрят, что она «ретро». Зачем ей лишние проблемы? Лучше выглядеть как все и мирно смотреть кино.

Фильм оказался увлекательным, и Наяна даже вздрогнула, когда изображение замерло и поверх него на экране появилась надпись: «Из-за технических неполадок анализ результатов тестирования задерживается. Ориентировочное время представления информации – 20:30. Приносим извинения за доставленные неудобства». Ничего себе! Ждать придется еще больше трех часов. «Ладно, досмотрю фильм, потом решу, как провести время», – сказала себе Наяна.

Но досмотреть фильм не удалось. Кто-то легонько коснулся ее плеча. Наяна остановила воспроизведение, стекла стали прозрачными, и она увидела стоящего перед ней Бочарова. Тонкая спортивная форма не скрывала налитых мышц, которые не были заметны в обычной одежде. Судя по всему, он шел из тренажерного зала.

– Извини, не хотел тебя пугать, – с улыбкой произнес он. – Решил прогуляться после физподготовки, смотрю – ты сидишь. Кого-то ждешь?

– Жду результаты тестирования, у меня одна студентка сегодня сдавала.

Наяна даже не подозревала, что может так обрадоваться внезапной встрече. Сердце заколотилось и, кажется, даже руки задрожали, словно она кого-то испугалась. А она же ни капельки не испугалась, просто хорошо, что Евгений Эдуардович подошел к ней.

– И долго тебе еще ждать?

– Три часа. Может, даже больше. У них какой-то технический сбой.

– Тогда кофе и пирожные? – весело предложил Бочаров.

– С удовольствием, – радостно согласилась она. – В вашем корпусе в кафе?

– Нет уж, – рассмеялся он. – Через две улицы есть отличная кофейня, там и кофе намного лучше, и десерты разнообразнее. Знаешь, где это? Была там?

– Конечно. Туда все бегают, когда время позволяет. Там действительно классно. Только дорого.

– Ничего, мы без спиртного, так что не разоримся. Мне нужно принять душ и переодеться. Подождешь?

– Как раз фильм досмотрю, – ответила Наяна, испытывая непонятно откуда взявшийся восторг.

Да нет, ну почему же непонятно? Очень даже понятно: отличный кофе, вкуснейшие десерты, приятная компания. Правда, ее любимого крема-шато там не делают, но это значения не имеет. Отчего же не порадоваться? Бочаров ушел в свой корпус переодеваться, Наяна снова включила фильм и честно досмотрела оставшиеся пятнадцать минут, но, к своему удивлению, не смогла бы рассказать, что там произошло по сюжету и чем дело кончилось. Вроде бы и смотрела, но ничего не видела, не слышала и не запомнила.

* * *

– Возьмите десерт «Царевна Лебедь», он здесь самый вкусный, – посоветовала Наяна, когда они уселись в кофейне за столик. – Я всегда его беру.

Бочаров покачал головой. Сейчас он выглядел так же, как обычно, и под свободным голубым джемпером невозможно было угадать фигуру тренированного спортсмена.

– Слишком много сахара, врач сказал, что мне нужно за этим следить. Возьму что-нибудь фруктовое.

– У вас проблемы со здоровьем? Диабет? – встревоженно спросила Наяна.

– Да бог с тобой! Я здоров как бык. Но для Тоннеля нужно строго следить за сахаром в крови, даже если нет проблем. Я привык, ведь это мой хлеб.

– То есть?

– Я этим зарабатываю на жизнь, – спокойно ответил Евгений Эдуардович. – А ты не знала?

Наяна немного опешила.

– Не знала… Да и откуда мне знать? Вы же ничего не говорили. А вашу анкету мне не показывали, инструкторам не положено, нам сообщают только то, что необходимо для конкретного заказа.

– Ишь как все серьезно, – насмешливо протянул он. – А я-то все время удивлялся, почему инструкторы каждый раз обращаются со мной как с несмышленышем. Уверен был, что они знают, а они, как теперь выясняется, не в курсе были, что я опытный наемник.

Каждый раз! Так сколько же раз Бочаров был в Тоннеле? Три? Пять? Наверное, ничего страшного, если она спросит.

– Двенадцать, – невозмутимо ответил он. – Сейчас будет тринадцатый. Несчастливое число. Но я не суеверен. Хотя, может быть, именно поэтому мы никак не можем получить разрешение. Кто его знает, как там, – он поднял глаза к потолку, – все устроено.

– Там – в смысле, в Комитете?

– Там – в смысле, в космосе. Суеверия – это, конечно, мракобесие, но нужно помнить, что любой набор фактов объявляется хорошей или плохой приметой не просто так. Все рождается из опыта, из многовековых, тысячелетних наблюдений. Вера в приметы кажется глупостью ровно до того момента, пока не находится логичное и убедительно доказанное объяснение.

Он продолжал смотреть на встроенный монитор, изучая меню и внимательно читая цифры, показывающие калорийность, содержание углеводов и всякие важные для здоровья индексы. Наяна уже сформировала свой заказ и теперь собиралась с духом, чтобы сказать то, что хотела. Почему-то ей было очень страшно. Но она наконец решилась.

– Евгений Эдуардович, у нас есть правила поведения со студентами. Мы не должны задавать вопросы, которые не касаются непосредственно задания. Может быть, вам покажется, что я равнодушна и ничем не интересуюсь… ну, я имею в виду, не хочу ничего знать о вашей жизни. Это не так. Просто нам нельзя спрашивать. А вот если вы сами расскажете – тогда другое дело.

Он взглянул на нее… Наяна не смогла понять, что она видела в этот момент на лице Бочарова. Любопытство? Нет, не похоже. Удовольствие? Кажется, да. И радость. И непонятное тепло. Черт! Ведь Варвара столько лет учит ее читать людей, а она, как оказалось, почти ничему не научилась. Ничего она не может разобрать в этом человеке, сидящем напротив нее и глядящем своими светлыми глазами.

– А ты хочешь, чтобы я рассказал о себе?

– Хочу, – призналась она.

И ей вдруг стало легко и совсем не страшно.

– Тебе действительно интересно?

– Очень.

– Тогда слушай, – он улыбнулся, ткнул в кнопку заказа и откинулся на спинку низкого кресла. – Таких, как я, когда-то давно называли нищебродами. Знаешь, что это такое?

Она кивнула.

– Моя работа мало кому нужна, денег она почти не приносит, поэтому я подрабатываю при помощи Тоннеля. Я мог бы, наверное, с самого начала заниматься чем-то другим, более, так сказать, перспективным и востребованным, получить другую профессию, выбрать другой путь. Поэзия давно перестала интересовать людей, и я знал об этом, когда начал заниматься чешскими, словацкими и польскими поэтами прошлого века. Знал, что практически ничего на этом не заработаю, но все равно сделал так, как хотел. На меня смотрели как на придурка. Переводы делает компьютер, работа осталась только для литобработчиков, потому что искусственный интеллект пока еще не может уловить и передать тонкие эмоции, нюансы, атмосферу. По молодости я подрабатывал литобработчиком у разных деятелей, которые решили написать книги о своей жизни, а также в издательствах, специализирующихся на переводной художественной литературе. Потом появился Тоннель, и я сделал его источником дохода. Деньги очень приличные платят, как только они заканчиваются – ищу новый заказ. Я живу скромно, потребности у меня небольшие, так что гонорара хватает надолго.

– Трудно найти заказ? – с любопытством спросила Наяна.

– Вовсе нет. На возрастных наемников большой спрос в разных фондах и научных учреждениях, занимающихся историей и политикой, а уж этого добра в нашей стране достаточно. Культурологи тоже проявляют повышенный интерес. Про фан-сообщества я вообще молчу, они огромные, охватывают всю страну плюс русскоязычных по всей планете, им ничего не стоит скинуться по рублику и организовать путешествие в Тоннеле, чтобы посмотреть какой-то момент из жизни их кумира.

– Как ваша семья относится к тому, что вы зарабатываете в Тоннеле? Им, наверное, не нравится, что вы тратите свое здоровье?

Сердце у Наяны вдруг замерло. Спросила – и сама испугалась. Сейчас Евгений расскажет про жену, детей…

– У меня нет семьи, некому быть недовольными. Родители скончались, жены и детей нет.

– Вы в разводе?

– Я – закоренелый холостяк, – рассмеялся Бочаров. – У меня никогда не получалось выстроить отношения с женщинами. Попыток было много, а результат – ноль.

– А чьи были попытки? Ваши или ваших дам?

– Мои. Дамы категорически не хотели связывать со мной свою жизнь.

– Никогда бы не подумала, – покачала головой Наяна. – А почему так? Чем вы их не устраивали? Или неприлично об этом спрашивать?

– Вообще-то ты права, вопрос нескромный. Но я отвечу. Как сказала одна из моих бывших дам, я – воплощение Боратынского. Тем более он тоже Евгений.

Наяна ничего не поняла и смотрела на Бочарова в полном недоумении.

– Евгений Боратынский – поэт первой половины девятнадцатого века, – пояснил Бочаров. – У него есть стихотворение «Признание», а в нем такие строки:

Верь, жалок я один. Душа любви желает,

Но я любить не буду вновь;

Вновь не забудусь я: вполне упоевает

Нас только первая любовь.

Наяна почувствовала, как на глаза набегают слезы. Ей стало неловко, и она попыталась скрыть мимолетную слабость, склонившись над тарелкой с пирожным.

– Как печально, – сказала она, не глядя на собеседника.

– Ничего, вполне естественно. Моя первая любовь закончилась неудачно, меня бросили, бросили неожиданно, жестоко, даже грубо, и я долго не мог прийти в себя, – спокойно ответил Евгений. – Все это много лет мешало мне в отношениях с женщинами. Я искренне хотел создать семью, детей хотел, но вел себя так… Одним словом, ничего не получилось. Я постоянно выставлял иголки, как дикобраз, не мог быть до конца искренним, не мог полностью открыться, не мог поверить, а мои подруги это чувствовали.

– Но это прошло? Или вы до сих пор переживаете?

– Конечно, прошло, – он улыбнулся. – Ничто не длится вечно. Моя беда в том, что я слишком долго не мог понять, что со мной не так и почему женщины, на которых я хотел жениться, отказывались от меня. Когда понял, оказалось, что уже поздно. Началась эпоха материальной стимуляции стабильных браков, а мне уже было… Скажем так: достаточно много лет. Женщины моего поколения замужем, а молодые хотят такого мужа, с которым доживут до золотой свадьбы. На роль подруги они соглашаются, а на роль жены – ни в какую. Так что мой удел – одинокая старость.

«Как это грустно! – подумала Наяна. Еще чуть-чуть – и она не выдержит и расплачется. – Лучше поговорить о чем-нибудь другом».

– Евгений Эдуардович, расскажите что-нибудь про ваших поэтов, которыми вы занимались, – попросила Наяна, стараясь, чтобы голос не дрожал от непролитых слез.

– Не думал, что тебе будет интересно, – удивился Бочаров. – Но если ты спросила… Давай начнем с Витезслава Незвала, у него есть строчки как раз в тему. Хочешь послушать?

Она кивнула. Бочаров прикрыл глаза и заговорил негромко:

С Богом! И уж если не встретимся мы снова —

Было все прекрасно, и довольно с нас.

С Богом! И возможно, что гостя мы другого

Встретим у порога в назначенный час.

Было бы прекрасно, жаль, все не вечно в мире…

Смолкни, похоронный звон; эту скорбь я знал.

Поцелуй, платочек, улыбки три-четыре,

И – один я снова. К отплытию сигнал.

Наяна все-таки не выдержала, губы задрожали и скривились. Да что это с ней, в самом деле!

Бочаров заметил и остановился.

– Все-все, больше не буду, – торопливо проговорил он. – Вижу, тебя расстраивают разговоры о несостоявшейся любви. Давай я прочту что-нибудь более оптимистичное.

Он задумался на несколько мгновений, улыбнулся.

– Вот это стихотворение Яна Скацела, послушай:

Мне нравится, не знаю почему,

Что дождь прошел сегодня на рассвете,

Что капельки прозрачные вот эти

Повисли на окошке у меня.

– Это же прекрасно, что человек может радоваться таким вот мелочам. И самое главное – он умеет их видеть, замечать. Правда?

Разговор вошел в более спокойное русло, Бочаров продолжал рассказывать о творчестве поэтов, цитировал их стихи, большей частью все-таки грустные, но Наяне больше не хотелось заплакать. Она слушала, охваченная незнакомым ощущением одновременно восторга и покоя. Такого она не испытывала никогда в жизни. Она не замечала, как бежит время, и ужасно удивилась, когда засветились стекла лежащего на столе невыключенного визора. Ей понадобилось целых несколько секунд, чтобы сообразить, что это значит: из внутренней сети Центра пришло сообщение о результатах тестирования. Господи, она обо всем забыла, даже об Анне Витальевне!

Наяна торопливо схватила визор, прочитала сообщение. Ура! С тестом все в порядке, Анна Витальевна показала на испытаниях отличный результат.

– Надо идти, – с сожалением сказала Наяна. – Нам положено лично сообщать студенту результат и поздравлять.

Бочаров с готовностью поднялся.

– Конечно, идем.

Они вышли из кофейни и двинулись в сторону Центра.

– Волновалась за студентку? – спросил он.

– Сначала волновалась, а потом про все забыла, заслушалась, – честно ответила Наяна. – Только тогда и спохватилась, когда пришло сообщение.

– И что почувствовала, когда поняла, что заболталась и забыла о работе?

– Н-не знаю… Сначала удивилась, потом стало смешно и… еще как-то…

Она не могла сформулировать и мучительно искала слова.

– Может быть, ты чувствовала вину? – негромко подсказал Бочаров. – Вину за то, что забыла беспокоиться и слушала стихи про любовь?

Наяна остановилась в изумлении. Именно это она и почувствовала, пусть всего на мгновение.

– Как вы догадались?

– Мы с тобой так много разговариваем, что я примерно представляю, как ты мыслишь и как чувствуешь. Я на тебя настроился. Человек твоего эмоционального склада должен в такой ситуации почувствовать укол вины. Совсем легкий, едва ощутимый. Я прав?

И снова Наяна подумала о Юбере. Знает ли он, как она мыслит, как чувствует? И вообще, интересно ли ему это? Ей внезапно пришло в голову, что за полтора месяца знакомства она разговаривала с Бочаровым больше, чем за два года совместной жизни с Юбером.

* * *

Из отчета контролера.

Заявка КЛ7490438/2024

Контроль: повторный

Заказчик: Стражалковский Е. Ф.

Исполнитель заказа: Бочаров Е. Э.

Контролер: Майков Р. Я.

Основание контроля: решение Департамента контроля заявок координационного совета Комитета по использованию Тоннеля от 9 сентября 2090 г., протокол № 1679.

«…точка прибытия: г. Москва, улица… дом 17, этаж 3, кв. 40. Дата: 21 ноября 2024 года, местное время 15 часов 54 минуты.

Дверь в квартиру № 40 открыта, в прихожей и комнатах находятся люди. Возле двери в квартиру стоит на коленях мужчина, изучающий дверной замок, это техник-криминалист. На лестничной площадке трое мужчин. Первый: невысокий, полный, на вид лет 48–50, форма и знаки отличия Следственного комитета, полковник. Второй: крепкий, подтянутый, спортивного телосложения, в гражданской одежде, на вид около 30 лет. Третий: худощавый, астенического телосложения, форма и знаки отличия полиции, младший лейтенант, на вид около 20–22 лет. Первый и Второй фигуранты разговаривают, Третий стоит в стороне, привалился к стене, очень бледный, смотрит в сторону.

Из беседы Первого и Второго:

– Признаю свою вину, Сергей Павлович, недоглядел. Димка недавно работает, совсем еще зеленый, кто же знал, что он так отреагирует. Как увидел труп – так начал метаться по всей квартире, натоптал, наследил, а потом еще и блевал, даже до туалета недотянул. Потом испугался, начал тряпку искать, чтобы убрать за собой, еще больше все попортил, всю картину криминалистам смазал. Я уж и говорил ему, чтобы он вышел из квартиры, и орал, а он словно не слышал, очумел вконец. Ну не драться же с ним было… Неопытный он, непривычный. И зачем только в полицию пошел, если нутро такое слабое!

– Да уж, капитан, натворили вы дел… С твоим участковым вопрос ясен, выпереть из органов пинком под зад. Но ты-то куда смотрел, а? Вроде не первый год служишь, опытный опер, зачем ты такого сопляка пустил в квартиру?

– Так кто ж мог знать, что там труп? Нам нужен был свидетель по делу Золотаревой, по телефонам не дозвонились, решили лично зайти. Дверь не открывали, Димка ручку подергал – не заперто. Я глазом моргнуть не успел – а он уже ввалился в хату. Ну и я подрастерялся, честно скажу, не сообразил вовремя его за руку схватить. В общем, мы оба виноваты, готовы понести наказание. Я как старший по званию готов признать полную ответственность за случившееся, а Димку не надо бы очень строго наказывать, а, Сергей Павлович? Пожалейте парня, он ведь только-только начал служить.

– Ага, скажи еще, что он хороший и больше так не будет. Детский сад, ей-богу! На месте очевидная картина ограбления, преступники что-то искали и, вероятнее всего, нашли. И как теперь их отпечатки снимать, если твой Димка все заляпал? Гнать вас обоих надо ссаными тряпками, капитан!

– Да я не оправдываюсь… Понимаю, что накосячил…

– И не строй из себя благородного, нечего мамлея выгораживать, обоих накажут так, что мало не покажется. Понесло вас дверь открывать… Леня, что там с замком?

На вопрос Первого отвечает Криминалист:

– Язычок заклинило. Позже скажу точнее, но уже сейчас понятно, что дверь открывали отмычкой и повредили механизм нижнего замка. Верхний замок сувальдный, его можно открыть и закрыть только ключом.

– А ключи на месте?

– Висят на крючке. Явно квартиру вскрыли, а когда уходили – просто притворили дверь. Если бы не сломали замок, язычок бы защелкнулся.

– Выходит, хозяин был дома, дверь закрыл только на нижний замок. Преступники почему-то думали, что его не будет в квартире.

Реплику Первого подхватывает Второй:

– Может, они знали, что по вечерам Пашутин сидит у Золотаревой? Они же не в курсе были, что Золотареву убили, и думали, что все идет по обычному расписанию. Рассчитывали на чистую квартирную кражу без шума и пыли, а вон как вышло…

– Не умничай!

Первый начинает сердиться.

– Без сопливых разберемся. Ты и так уже испортил все, что можно.

Второй продолжает, не обращая внимания на тон Первого:

– Или нижний замок вообще был давно сломан, Пашутин пользовался только верхним. Он сам впустил преступников, а потом они не смогли закрыть дверь, а ключи брать не захотели. Потому что если забрать ключи, то сразу будет понятно, что разбой с убийством, а если ключи на месте, то можно подумать на суицид.

– Умолкни, чтобы я тебя больше не слышал! Сгиньте оба с глаз моих!

Первый входит в квартиру. Второй и Третий молча стоят на площадке…»

* * *

Анна Витальевна с восхищением рассматривала содержимое двух больших коробок, которые принесла Наяна. В одной лежало ореховое печенье в форме цветов, птиц и зверушек, в другой красовался многослойный торт.

– Ты не обманываешь? – спросила старушка. – Действительно сама пекла? Или все-таки купила?

– Сама пекла, – рассмеялась Наяна.

– С ума сойти! Я до замужества жила исключительно на гамбургерах и хот-догах, мне казалось, что ничего вкуснее на свете не бывает. Потом, конечно, пришлось кое-как научиться готовить, но я не сильно напрягалась, во времена моей молодости вообще никто готовкой особо не заморачивался, в гости ходить было не модно, собирались в основном в клубах и кафешках, потом в ресторанах. Мой муж был неприхотливым и тоже любил фастфуд, так что кулинария прошла мимо меня, как скорый поезд мимо полустанка. Для меня вся эта выпечка – темный лес. Да и жалко терять время, стоя у плиты, в жизни есть масса куда более увлекательных занятий. Не могу понять, зачем ты в свои чудесные годы тратишь силы на все вот это, вместо того чтобы развлекаться или отдыхать.

– А мне нравится готовить, – осторожно призналась Наяна. – Особенно если не для себя, а для кого-то другого. Мне кажется, этим я могу выразить свою любовь и уважение к человеку, порадовать его.

– Ну, меня-то ты точно порадовала! – воскликнула Анна Витальевна. – Я уже девочек пригласила на чаепитие и Сережу с Тимуром тоже позвала, посидим, отпразднуем удачное прохождение теста. И не вздумай отнекиваться и придумывать отговорки, – она с деланой строгостью посмотрела на Наяну. – Без тебя это не праздник.

Под «девочками» подразумевались Екатерина Игоревна и еще две старушки-студентки, которых вели другие инструкторы и с которыми Анна Витальевна постоянно общалась.

– А Александр Олегович? Отказался?

Анна Витальевна поджала тонкие губы.

– Я его и не звала. Серьезный не по годам, весь кайф нам поломает. Я и Тимура не хотела приглашать, но Катя настояла, мол, Тимура жалко, он такой одинокий, к нему никто не приходит, никто его не навещает. Да ладно, они с Сережей отличная пара: один все время ворчит и брюзжит, другой его пародирует, а мы с ней хохочем. Нам предстоит чудесная вечеринка! Ждем тебя к восьми часам, не забудь.

Да уж, историка Александра Олеговича никак нельзя было назвать компанейским парнем. Традиции устраивать чаепития по случаю прохождения очередного теста не существовало до тех пор, пока неугомонная и жизнерадостная Екатерина Игоревна не проявила инициативу. После своего первого теста она устроила маленький праздник, пригласив подруг, родственников и Наяну, ей казалось совершенно естественным разделять радость с теми, кто ей симпатичен. Каково же было ее негодование, когда она увидела, насколько удивлена Наяна!

– А что, здесь так не принято? – спросила тогда Екатерина Игоревна.

– Нет. Как-то никому в голову не приходило.

– Безобразие! Со мной этот номер не пройдет, – решительно заявила пожилая дама. – Мало того, что я позвала своих подруг и сестер, так я еще и всех твоих нынешних студентов приглашу, пусть знают, как должны себя вести нормальные люди.

В ее представлении «нормальность» означала наличие многочисленных социальных связей и контактов. От слов «замкнутость» и «одиночество» Екатерину Игоревну начинало мутить, она их не выносила. Она недолюбливала вечно всем недовольного Тимура Валерьевича, но искренне, от всего сердца жалела старика, который своим несносным характером отвратил от себя всю семью. Актера Сергея Валентиновича обожала, а вот с Александром Олеговичем даже она ничего не могла поделать: историк ко всему относился с ноткой трагизма и из всего, что Екатерине казалось забавным или веселым, выводил серьезные теории, мешая ей радоваться жизни.

В половине восьмого Наяна закончила очередное занятие с Бочаровым.

– Кофе с десертом? – предложил он.

Такое предложение стало уже обычным в последнее время. Наяне пришлось с сожалением отказаться, объяснив, что ее ждут на вечеринке у Анны Витальевны.

– Можно мне присоединиться? – спросил Евгений.

От неожиданности у Наяны даже дыхание перехватило. Неужели ему интересно провести вечер в компании незнакомых стариков?

– Я… Мне нужно спросить, – растерянно ответила она извиняющимся тоном. – Вы же понимаете…

– Конечно, понимаю, – кивнул он. – Только сама хозяйка вечера имеет право решать, кого приглашать.

К счастью, Анна Витальевна ничего не имела против нового гостя.

Вечеринка удалась на славу! Все уже были в курсе, что Евгений – наемник и что его заказ связан, пусть и не напрямую, с телефонным мошенничеством, о котором все присутствующие знали не понаслышке. Первые десять минут чаепития с тортом и ореховым печеньем посвятили поздравлениям виновницы торжества, после чего разговор сразу съехал на мошенников, их схемы и приемы. Вспоминали случаи из своей жизни и жизни друзей и знакомых, Сергей Валентинович исполнил несколько номеров, заставив всех присутствующих хохотать. Даже обычно суровая Анна Витальевна размякла, утратила бдительность после рюмочки крепкой наливки и в подробностях рассказала, как чуть не оставила всю свою семью без гроша. Это оказалось, по выражению Сергея Валентиновича, двухактной пьесой: сначала молоденькой Анне написали в одном из мессенджеров, что произошла неприятность, утекли ее личные данные и данные ее родителей, компетентные органы ведут проверку и с ней в течение ближайшего времени свяжется сотрудник ФСБ. И действительно, минут через десять позвонил какой-то мужчина, причем связывался не по телефону, как полагается, а тоже через мессенджер, но взволнованная Анна не обратила на это внимания. А дальше ей вливали в уши невесть что про необходимость срочно перевести деньги на безопасный счет, а также собрать все ценности и наличку, которые есть в доме, и передать в ФСБ на ответственное хранение.

– Непонятно, о чем я думала, – говорила Анна Витальевна. – Как морок какой-то, честное слово! И ведь я уже поперлась на встречу с курьером, чтобы все отдать. А по пути вспомнила, что у меня на карте остались деньги, мне родители перевели большую сумму, чтобы я сама купила себе подарок на день рождения. Решила зайти в ближайшее отделение банка, снять эти деньги через банкомат и тоже отдать курьеру. Наверное, я выглядела как абсолютно невменяемая, потому что какой-то мужчина меня остановил, когда я деньги снимала. Стал спрашивать, зачем я это делаю, кому собираюсь отдать, начал меня в буквальном смысле слова трясти за плечи, потом вытащил из своего рюкзака бутылку воды, открыл крышку и плеснул мне в лицо. Еще и орал на меня. Слава богу, я опомнилась. Как вспомню эту историю – так жуть пробирает.

– И что было дальше? – с любопытством спросил Бочаров.

– Мужчина потащил меня в полицию, заставил написать заявление. Никого, конечно, не нашли, да и не искали, я думаю. Но я этому спасителю по гроб жизни благодарна. Мы с ним до самой его смерти постоянно переписывались и перезванивались, он был из Тюмени, в Москву приехал в командировку. Про мошенников много чего знал, слушал каналы антимошенников, так что, когда меня увидел – сразу понял, что какая-то фигня происходит. Мои родители готовы были его на руках носить за бдительность и решительность, каждый год на его день рождения отправляли посылку с подарком. Когда он умер, мы всей семьей ездили в Тюмень на похороны.

– Анна Витальевна, а о чем вы подумали, когда он умер? – задал Бочаров очередной вопрос. – Какие мысли приходили вам в голову?

Он вообще чувствовал себя в этой компании как рыба в воде, активно участвовал в разговоре, но не рассказывал, а задавал вопросы. Целый ворох вопросов! Наяна слушала и удивлялась: как много, оказывается, можно узнать о человеке, если спрашивать не о том, что и как он делал, а о том, что он чувствовал и думал.

В какой-то момент девушка поймала себя на неприятном ощущении: Евгений задавал такие вопросы не только ей. Она-то думала, что ему интересна именно она, Наяна, а оказывается, он интересуется всеми людьми подряд. Значит, нет в ней ничего особенного для него. Просто у Бочарова такая манера общения.

От этой мысли ей стало грустно, настроение испортилось. Но, как обычно, ненадолго. Уже минут через пятнадцать она снова весело смеялась над очередной миниатюрой, которую разыгрывал артистичный Сергей Валентинович.

Разошлись почти в одиннадцать вечера. Студенты Госпрограммы разбрелись по своим комнатам, а Бочаров отправился с Наяной через парк к воротам, куда подъезжали такси.

– Не жалеете, что провели вечер в такой компании? – спросила она.

– Вечер был великолепным! Но даже если бы он оказался невыносимо скучным, я бы все равно не пожалел.

– Почему? Пользуетесь любой возможностью поизучать людей?

Наяна постаралась, чтобы в ее голосе не прозвучали ревнивые нотки.

– И это тоже, конечно. Любой человек бесконечно интересен, каждый уникален, никто ни на кого не похож полностью. Мысли и чувства других людей – это пища для моего ума.

Ну вот. Наяна со своими чувствами и мыслями – всего лишь продукт, которым питается ум Бочарова. Ей стало горько. Но она, натренированная Варварой Шлевис, быстро повторила про себя то, что сказал Евгений, и нашла спасительную соломинку. Слово «тоже».

– Вы сказали «тоже». Значит, было что-то еще, что вам понравилось?

– Там была ты, – просто ответил он. – Неужели так сложно догадаться?

Наяна не знала, что сказать. Шла молча и ужасно боялась, что какое-нибудь слово разрушит ту хрустальную драгоценность, которая мгновенно поселилась в ее душе.

Бочаров тоже молчал. Подкатил беспилотник, дверь автоматически открылась, Наяна юркнула внутрь, осторожно помахала Евгению на прощание. Он махнул рукой в ответ. Оба не произнесли ни слова.

* * *

Из отчета контролера:

«…Обстановка в квартире № 40. Общее описание.

Квартира состоит из двух комнат, кухни и совмещенного санузла. Одна комната площадью приблизительно 18 кв. м, вторая – площадью приблизительно 9 кв. м, кухня площадью приблизительно 6 кв. м, планировка стандартная для многоподъездных домов постройки 2000–2010 годов. Внутренняя отделка помещений соответствует евростандартам конца 1990-х, следов более позднего ремонта визуально не обнаруживается. Общий вид жилища ухоженный, заметны следы самостоятельного устранения неполадок (протечек, частичного отклеивания обоев и пр.). В комнате большей площади (далее – жилая комната) находятся: большой книжный шкаф, обеденный стол с шестью стульями, мягкая мебель. На обеденном столе расположен компьютер, книги и бумаги, очевидно, этот стол используется в качестве рабочего или письменного. В книжном шкафу литература разных жанров, собрания сочинений и разрозненные издания, визуальная оценка по виду корешков, обложек, а также по авторам и названиям – большинство издано после 1998 года. Отдельная полка отведена юридической литературе: кодексы, сборники нормативных актов, справочники, пособия, монографии, словари криминального жаргона, атласы татуировок, а также два учебника по экономике.

В комнате меньшей площади (далее – спальня) находятся: двуспальная кровать, две прикроватные тумбочки, шкаф для одежды, стул, вешало.

В кухне находятся: стол, два стула, холодильник марки „Розенлев“, электрическая плита, встроенный кухонный гарнитур с угловой мойкой.

Чистота оконных стекол соответствует сезону, следов застарелой грязи визуальным осмотром не обнаружено. Все предметы мебели в хорошем состоянии, но изготовлены не позже начала 2000-х. Дорогостоящих предметов не наблюдается.

Состояние квартиры на момент сессии: в комнатах беспорядок, вещи разбросаны, створки шкафов раскрыты, часть книг (18 томов) валяется на полу, ящики тумбочек в спальне и кухонных шкафчиков выдвинуты. На полу многочисленные следы обуви, осколки стекла.

В жилой комнате на полу лежит тело мужчины на вид около 60 лет, вокруг шеи толстая веревка со специальным узлом „скользящий удав“, 9 оборотов вокруг стоящей части. Тело осматривает судебно-медицинский эксперт, осмотр записывается на диктофон в телефоне. На теле множественные следы побоев.

В спальне в шкафу для одежды просматривается пустая полость с одной дверцей. Дверца открыта. Внутренний объем встроенной полости приблизительно 80 см в высоту, 60 см в ширину и 20 см в глубину. Замка или каких-либо запорных устройств не имеется.

На момент начала сессии в квартире находятся: следователь (Первый), два оперативника, судебно-медицинский эксперт, техник-криминалист, двое понятых из числа жильцов дома. За пределами квартиры на площадке находятся двое мужчин (Второй и Третий), а также четыре человека – соседи, проживающие в квартирах №№ 37, 38 и 42.

На протяжении сессии Первый несколько раз покидал жилое помещение: дважды для разговора со Вторым и Третьим, трижды – для разговоров по телефону. Один из оперативных работников почти все время отсутствовал, его направили осуществлять поквартирный обход и искать свидетелей. Другой оперативник, медицинский эксперт и техник-криминалист помещение не покидали. Понятые (мужчина на вид около 35 лет и женщина на вид около 70 лет) в течение всего осмотра находились в прихожей, в комнаты не проходили, из квартиры отлучались по очереди.

В период проведения сессии (в 17 часов 12 минут) на место прибыл руководитель в форме со знаками отличия сотрудника полиции в звании подполковника, находился в квартире в течение 10 минут, после чего провел короткий инструктаж со своими подчиненными и убыл.

Из разговоров между понятыми:

Ж: Долго тут еще? У меня голубцы тушатся, мне домой надо.

М: Мне тоже не с руки тут торчать, мне дочку надо из садика забрать до шести, а то воспитательница возбухать начнет. Ну, ничего, еще пяти нет, может, успею.

Ж: Боюсь, голубцы выкипят… Ох, беда какая…

М: А вы спросите у этого, который тут главный, может, можно отлучиться на пару минут. Вам же недолго, только выключить – и все.

Ж: Рано еще выключать, я только недавно поставила. Ладно, минут двадцать подожду еще. Если не закончат, тогда спрошу. Кто ж мог такое сотворить с Юрием Константиновичем? Хороший был мужичок, спокойный, вежливый, всегда помогал, если надо что-то починить или поправить, руки золотые у него. И баб вроде не водил, во всяком случае, я не видела. А ты видел?

М: И я не видел. Но я же недавно переехал, мало кого тут знаю…

Ж: А я с самого начала здесь живу, как дом сдали – так мы и заселились. И Юра среди первых жильцов был, мы тогда и познакомились. Он с женой переезжал, оба такие счастливые были, прямо светились. Года два прошло – и жена съехала, развелись.

М: Так вы с ним дружили, выходит?

Ж: Ну что ты, какая дружба? Юра ни с кем из соседей не дружил. Он ведь не так давно на пенсии, несколько лет всего, а до этого служил в МВД, был большим начальником, такие люди с соседями дружбу обычно не водят. Когда стал пенсионером – ничего не изменилось. Помогать – помогал, весь этаж знал, что Юра не откажет и все сделает. Придет, молча выполнит работу, скупо улыбнется и уйдет. От него слова не дождешься. Молчун был. Его и чаем пытались напоить, и рюмочку поднести, и деньги совали – ни в какую! Мы же от чистого сердца хотели отблагодарить, а он… И к нам в гости не заходил, и к себе не приглашал. Бирюк, одним словом.

М: Говорят, он к той девчонке ходил, с четвертого этажа. Ну, которую убили на днях.

Ж: Я тоже слышала. Думаешь, у них что-то было?

М: А почему нет? Она симпатичная, контактная, я несколько раз с ней заговаривал в лифте – всегда отвечает, улыбается. Он, конечно, сильно старше, но очень даже крепкий. Был…

Ж: Да нет, не думаю. Такой бирюк… Вряд ли… Хотя чужая душа потемки, кто его знает. К себе баб не водил, но, может, сам к ним наведывался.

М: Бедновато жил наш полковник. Слышали, следователь говорил, что его ограбили? А что у него брать-то? Комп на месте, вон стоит на столе. Вся обстановка копеечная.

Ж: С чего они решили, что ограбили?

М: Так беспорядок какой! Ясно же, что искали что-то. Все разбросано.

Ж: Подумаешь – разбросано! У моего внука в комнате еще похлеще бардак. Одинокий мужчина, понимать надо. Скажи спасибо, что у него тараканы по полу не бегают.

М: Вообще-то да…»

* * *

Тимур Валерьевич неожиданно приболел, его забрали в медицинский корпус для проведения трехдневного курса оздоровления, и у Наяны в расписании образовалась дыра, которую никак не получалось использовать с толком. Через полтора часа у нее занятие с Бочаровым, за это время невозможно ни съездить куда-то, ни сделать что-то полезное. Смотреть кино отчего-то не хотелось, гулять тоже не тянуло: с самого утра лил противный холодный дождь. Разве что в бассейне поплавать…

Бассейн в коммерческом корпусе был более комфортабельным, нежели в том корпусе, где обитали студенты Госпрограммы, и Наяна решила сходить именно туда. В конце концов, она имеет на это право, пока ведет хотя бы одного «коммерсанта». Взяв в автомате одноразовые купальник, шапочку и тапочки, она приняла душ и с наслаждением погрузилась в умеренно прохладную воду. Плыла медленно, лениво раздвигая воду руками и едва шевеля ногами.

Неожиданно в нее сзади кто-то врезался.

– Ты там заснула, что ли? – послышался мужской голос.

Наяна повернула голову и увидела Бакира, инструктора четвертого уровня, шумного, резкого и грубоватого, но вообще-то доброго.

– Ты меня напугал, – улыбнулась она. – Извини, я задумалась и не заметила, что на дорожке еще кто-то плавает, думала, что я одна.

– Я тебе ничего не перешиб?

– Нет-нет, все в порядке. Я перейду на другую дорожку, чтобы тебе не мешать.

– Да ладно, чего ты как неродная… О чем задумалась-то? Мечтаешь о великой любви? Или готовишься к занятию?

– Ни то и ни другое, – ответила Наяна, с удивлением обнаружив, что лжет. – С любовью у меня все в порядке, а к занятию можно вообще не готовиться.

– Это почему же? – с интересом спросил Бакир.

– Мы давно все темы прошли и по нескольку раз повторили, уже от зубов отскакивает.

– Давно? – на лице инструктора отразилось любопытство. – Так почему твой клиент до сих пор не в Тоннеле, если он готов?

– Не знаю. Разрешения не дают.

– Почему?

– Да не знаю я! – с досадой воскликнула Наяна.

«Пусть бы еще хоть год не давали», – добавила она мысленно. Как только Стражалковский получит разрешение и Евгений отработает в Тоннеле, все закончится. Не будет больше долгих уютных разговоров за чашкой кофе с пирожными или во время неспешных прогулок по парку. Не будет вопросов о том, что она чувствовала или думала. Ничего не будет.

Однако Бакир оказался настойчивым и продолжал расспросы.

– У тебя есть ходы в информационное пространство?

– Ходы куда? – не поняла она.

– В информационное пространство, – терпеливо повторил он. – Ладно, скажу проще: у тебя есть возможность узнать, почему не дают разрешение?

– Нет. А разве это можно узнать? Не положено же, – растерянно ответила девушка. – Так записано в правилах.

– Мало ли что там записано, – Бакир хлопнул ладонью по поверхности воды, подняв фонтан брызг. – Если у инструктора есть связи, всегда можно узнать даже заранее, на этапе подбора исполнителя, тогда появляется шанс сразу отказаться от заказа, у которого нет финансовых перспектив. А то получится, что ты тратишь кучу времени за копейки, а итоговый гонорар пролетает мимо. Кому это надо?

– Но у меня нет таких связей.

– Вот и плохо, что нет. Надо обзаводиться, – назидательно проговорил многоопытный инструктор. – Как же ты так попала? Это твой первый коммерческий заказ, что ли?

– Первый.

– Ну ничего, оботрешься со временем, научишься всем хитростям. Пару шишек набьешь – сразу разберешься, что к чему. Удачи!

Он сильно оттолкнулся рукой от бортика и поплыл. Наяна задумчиво смотрела ему вслед. Плавать расхотелось. Она вылезла из воды и отправилась в душевую. И почему нельзя найти такую работу, где нет интриг и не требуются связи? Казалось бы, чего уж проще: получил задание, собрал материал, готовишь человека к Тоннелю. Не политика, не бизнес, ничего такого, ан нет, и здесь на каждом шагу какие-то выверты, знание тайных ходов и скрытых механизмов. Не по душе ей это, ну совсем не по душе!

Почему-то ей раньше не приходило в голову, что коммерческую заявку могут не одобрить и что у такого варианта событий есть свои негативные последствия, а также имеются способы избежать этих последствий или хотя бы нивелировать их. Наяна вообще не чувствовала себя способной к подобным расчетам и к тому, что люди называют многоходовками. Не то чтобы ума не хватало, просто не интересно и немножко противно. Она и с другими инструкторами не поддерживала отношений, потому что бесконечные разговоры о том, как повлиять на распределение нагрузки, как получить выгодного «коммерсанта», кому что сказать и кого о чем попросить, наводили на нее тоску и вызывали отторжение. Теперь же выяснилось, что можно, оказывается, в обход существующих правил получать информацию о том, пройдет ли одобрение заявок без волокиты или есть вероятность, что возникнут проблемы. Знакомства, связи, подковерные игры… Ну неужели нельзя без этого обойтись?!

Оставшееся до занятия с Бочаровым время Наяна провела сидя в кресле в просторном холле коммерческого корпуса. Надела визор и включила, чтобы выглядеть как все, а сама просто закрыла глаза и предалась невеселым размышлениям. Свой жизненный план она составляла исходя из примерного объема нагрузки, как бюджетной, так и коммерческой, а теперь выходило, что с коммерческой нагрузкой не все так просто, как она предполагала. А ведь именно коммерческие гонорары составляют основу ее будущего бюджета в том виде, в каком она запланировала. Придется все пересматривать, пересчитывать, переносить сроки. Какой дурой она была, когда открещивалась от дружбы с другими инструкторами! Противно ей, видите ли! Не была бы такой чистоплюйкой – уже давно узнала бы много полезного и важного для планирования собственной жизни.

Составленный раз и навсегда план представлялся Наяне правильным и поэтому незыблемым. Только следуя этому плану, она сможет прожить достойную и спокойную жизнь, вырастить детей, построить карьеру и провести преклонные годы, получая удовольствие и не обременяя других.

Чем больше Наяна думала об этом, тем острее чувствовала, будто что-то не так. Словно она сама себя уговаривает, пытается в чем-то убедить. Но в чем? Она не понимала.

Когда подошло время, она поднялась на третий этаж, постучалась и вошла в комнату 306.

– Сегодня отвратительная погода, погулять нам не удастся, – сказал Бочаров. – Я пытался придумать, как нам с тобой провести занятие, и у меня родилось предложение.

– Какое? – с любопытством спросила Наяна, уже забывшая о своих тягостных размышлениях.

– Давай представим, что ты – Анисия Золотарева, а я – Юрий Константинович Пашутин. Вот сидим мы с тобой в однокомнатной квартире Анисии и ждем, когда позвонит какой-нибудь мошенник. Представила?

– Ну… В общем, наверное, да. А как они сидели? За столом друг напротив друга? Или рядышком на диване?

– В книге об этом не написано, – засмеялся Евгений. – Нам придется импровизировать. Тебе примерно столько же лет, сколько было Анисии, я постарше Пашутина, но это не существенно. Поставь себя на ее место. Как бы ты сидела?

Наяна задумалась, оглянулась. Сидеть за столом как-то глупо, рядышком на диване – слишком интимно. Хотя если они были не просто соседями, то… Но этого в книге не написано, так что нечего выдумывать отсебятину.

– Я бы, наверное, не сидела просто так, – сказала она после недолгого раздумья. – Делала бы что-нибудь. Например, готовила или занялась уборкой. Или читала бы.

– А Пашутин?

– Я же хозяйка, значит, предложила бы ему самое удобное место. Диван или кресло.

Евгений тут же уселся в кресло, вытянул длинные ноги и весело глянул на Наяну.

– Тебе в голову не приходит, что они могли просто разговаривать? – спросил он лукаво.

– О чем?

– Да о чем угодно! Мы же с тобой постоянно разговариваем, и вроде бы тебе не скучно. Значит, и они могли точно так же беседовать. Или ты считаешь, что при такой разнице в возрасте уже нет общих тем для обсуждения? То есть у нас с тобой есть, а у них, стало быть, нет?

Наяна уселась за стол, разложила все необходимое для занятия. Внутренний голос подсказывал, что Бочаров на что-то провоцирует ее, но она никак не могла взять в толк, на что именно. Ей хотелось оправдать его ожидания и в то же время было страшно выглядеть дурой.

Она молчала, и пауза слишком затянулась.

– Что ты сейчас чувствуешь? – негромко спросил Евгений.

Она ответила сразу же и без малейших колебаний:

– Я чувствую неловкость.

– Почему?

– Потому что вы – мой гость, и я вроде как обязана вас развлекать, а я совсем ничего про вас не знаю, поэтому не могу представить, что могло бы быть для вас интересным. Я даже не знаю, что вам предложить: поесть или просто чаю выпить.

– Отлично. Теперь давай попробуем разобраться с мыслями и чувствами Пашутина. Я – одинокий мужчина пятидесяти шести лет от роду, пенсионер, точнее – отставник, у меня две бывших жены и дочь, с которой я почти не вижусь. Молоденькая хорошенькая соседка попросила меня помочь в деле, о котором я мало что знаю. Разумеется, мне не хочется оплошать, не хочется выглядеть в ее глазах никчемным стариком. Но при этом я понимаю, что мы с ней – принципиально разные, поколенческие различия поистине огромны, и очень, ну просто очень велика вероятность сделать или сказать что-то такое, что в глазах юной девушки будет выглядеть глупым, неуместным, нелепым. Ситуация для меня совершенно новая и абсолютно непонятная. Согласна?

Наяна кивнула.

– Да, похоже, что так.

Бочаров протянул руку, взял лежащий на подоконнике блокнот, выдрал из него два чистых листка, один протянул Наяне:

– А теперь молча напиши свой ответ: как бы вел себя Пашутин. Я тоже напишу свой вариант, потом сравним.

– Зачем? – удивилась Наяна.

– Вот и узнаем, насколько одинаково мы с тобой мыслим. Или, наоборот, насколько неодинаково.

В голове у Наяны тут же завихрился рой вопросов, на которые не было ответов. Если они думают одинаково, это хорошо или плохо? Евгению нравится общаться с теми, кто думает и чувствует так же, как он? Или, наоборот, ему скучно с теми, кто похож на него, и он предпочитает непохожих, с которыми можно спорить и что-то обсуждать? Ведь с единомышленниками особо не пообсуждаешь, к чему слова, если оба согласны с оценкой и с выводом. Что это за игра, которую он придумал? Какова ее цель? А чего хочет она сама? Понравиться Бочарову? Тогда что для этого нужно, совпасть или оказаться на противоположной стороне? Что ей делать, написать то, что она думает на самом деле, или выдать что-нибудь невероятное, такое, какое Евгению и в голову не придет? Показать нестандартность мышления, оригинальность, неповторимость? И, в конце концов, как же все-таки повел бы себя Юрий Константинович Пашутин?

Евгений уже написал свой вариант, сложил листок пополам и положил на стол.

– Я еще не готова, – виновато пробормотала Наяна.

– Ничего, я подожду, – спокойно ответил он. – Мне проще, я ведь мужчина примерно того же возраста и тоже одинокий. А ты молодая девушка, тебе сложно представить себя на месте Пашутина, тебе нужно время, чтобы настроиться. Не торопись, мы никуда не опаздываем.

Да не нужно ей время, чтобы настроиться, ответ Наяна уже сформулировала. Вопрос только в том, что написать. После вечеринки у Анны Витальевны прошло два дня, в течение которых у них с Бочаровым не было ни одного занятия: по расписанию эти два дня отводились на «подвал» с полной тренировочной нагрузкой, чтобы проверить степень готовности к Тоннелю. Во время тренировочной нагрузки человека помещали в специальную капсулу, которая в точности имитировала Тоннель, и смотрели, насколько быстро идет восстановление. Проводились и тестирования с неполной нагрузкой, но обычно в самом начале подготовки, чтобы составить план тренировок и медицинского наблюдения. Полную нагрузку начинали давать уже позже, да и то не всем.

Вот и получилось, что после того, как Бочаров посадил Наяну в такси, они до сегодняшней встречи больше не виделись и не разговаривали. И все это время Наяна чувствовала себя… то ли не в своей тарелке, то ли еще как-то, она не смогла бы объяснить в точности. Наверное, именно такое состояние называется смятением духа. Она то вызывала в памяти голос Евгения: «Потому что там была ты», то яростно гнала от себя это воспоминание, с которым просто не знала, что делать. И сейчас столкнулась лицом к лицу с очень коротким и ясным вопросом: она хочет ему понравиться или ей все равно?

Ответ пришел сам собой, и был он таким же коротким и ясным. Ясным просто до ужаса.

Наяна вздохнула, взяла ручку, придвинула к себе листок и написала: «Пашутин принес бы с собой книгу и молча читал, чтобы не напрягать хозяйку и не втягиваться в разговоры». Вот и все. И пусть Евгений думает о ней что хочет, а врать и притворяться она не станет.

Они молча обменялись записками. Сердце Наяны выпрыгивало из грудной клетки от внезапно охватившего ее страха, она даже не смогла с первого раза развернуть листок Бочарова. «Мне не о чем с ней разговаривать, поэтому я принес с собой книгу».

Наяна с трудом оторвала глаза от написанных Бочаровым нескольких слов.

– Мы с вами совпали? – робко спросила она. – И что это означает?

– Ничего. Не означает ничего, кроме того, что ты – удивительная. Ну что, продолжим наш эксперимент?

«Ты – удивительная». Он сказал это так легко, так обыкновенно, словно отвечал на вопрос, наливать ли ему кофе с молоком или со сливками. И тут же заговорил про эксперимент. Наяне казалось, что земля уплывает из-под ног, что она перестала понимать логику происходящего и больше не может держать равновесие. Однако уже через пару минут она втянулась, разговор пошел, как и прежде, оживленно и свободно, и время до конца занятия пролетело, сжавшись в ее восприятии до нескольких секунд. Потом они еще целый час сидели в кафе и продолжали обсуждать все на свете.

Под конец Наяна все-таки решилась спросить о том, о чем спрашивать не положено.

– Евгений Эдуардович, вы не знаете, когда вам дадут разрешение?

Тот пожал плечами.

– Понятия не имею. А что, я тебе уже надоел?

– Да ну что вы такое говорите! Просто для меня несколько непривычно… ну, я хочу сказать, что не понимаю, как мне планировать занятия. Если у нас еще много времени, я могла бы проработать с вами еще какую-нибудь тему, которая может оказаться полезной.

Ей казалось, что она вполне успешно выкрутилась.

– Может быть, Альбина Ахатовна знает? – продолжала она. – Или Егор Федорович?

– А что, ты сама не можешь узнать?

– Инструкторам не положено, мне ничего не скажут, а в личную карточку занесут замечание.

– Надо же, какие у вас строгости, – протянул Бочаров. – Я смотрю, вас, инструкторов, тут держат в ежовых рукавицах. Про это нельзя спрашивать, про то, про другое. Но ты знаешь, я даже рад, что разрешения пока не дают.

– Почему? Вам нравится жить здесь практически на казарменном положении, а не у себя дома, в привычной обстановке?

– Мне нравится все в этой жизни, во всем есть своя прелесть. И мне нравится подолгу разговаривать с тобой. Между прочим, подумай об этом: для нас с тобой большая разница в возрасте вовсе не стала помехой, так, может быть, и Золотарева с Пашутиным тоже с удовольствием общались. А может быть, и нет, – задумчиво добавил он, глядя на оконное стекло, по которому непрерывно стекали кривые струйки осеннего дождя.

* * *

Из отчета контролера:

«В результате собранной в ходе сессии информации можно считать установленными следующие персональные данные:

Первый – следователь Богоявленский Сергей Павлович.

Второй – оперуполномоченный капитан полиции Кайдаш Николай (отчество не установлено).

Третий – помощник участкового младший лейтенант полиции Бажин Дмитрий (отчество не установлено).

Судебно-медицинский эксперт – Алексей Григорьевич (фамилия не установлена).

Техник-криминалист – Леонид (отчество и фамилия не установлены).

Оперативник, безотлучно находившийся в квартире, – майор полиции Василий Архилин.

Оперативник, осуществлявший поквартирный обход, – капитан полиции Рустем Алимгулов.

Руководитель, прибывший на место для дачи указаний и проведения инструктажа, – подполковник полиции Александр Викторович (фамилия не установлена), непосредственный начальник В. Архилина, Р. Алимгулова и Н. Кайдаша.

Понятые: Карамзина Наталья Евгеньевна, проживает в кв. 43, этаж 3.

Эскин Игорь Борисович, проживает в кв. 51, этаж 5…»

* * *

Человеку, изучавшему отчет контролера, показалось, что экран монитора мигнул. В следующее мгновение он понял, что у него просто потемнело в глазах.

Открыв новое окно, он быстро загрузил книгу Федора Стражалковского и пробежал глазами очерк о деле Золотаревой и Пашутина. Следователь Б., капитан К, капитан А., майор А. Книга писалась в конце 2040-х, упоминаемые в ней сотрудники правоохранительных органов были еще живы и почти все из них – при должностях, поэтому никаких фамилий, только инициалы. С жертвами и подозреваемыми автор не церемонился, давал их полные имена, а с полицией, следствием и прокуратурой играть в свои игры побоялся.

Значит, капитан К. – это Николай Кайдаш. Черт, нехорошо. Хотя, может быть, просто тезка? Но если не тезка, тогда придется срочно принимать меры. Он сделает все, что нужно, его должность позволяет. Все-таки он, Руслан Чижевский, не кто-нибудь, а директор департамента контроля заявок.

На всякий случай решил уточнить, вывел на экран биографию Артема Бояршинова, того самого, который разработал и создал Тоннель. Родился в 2003 году… Отец… Мать… Супруга… Дети… Сестра Алина Бояршинова (в браке – Кайдаш) 1999 года рождения.

В разделе «Интервью» оказались сотни, если не тысячи материалов, но найти нужное оказалось несложным: великий ученый Артем Бояршинов никогда не скрывал, что в начале своей научной карьеры бедствовал, в его идею никто не верил, а ему нужно было дорогостоящее оборудование для экспериментов и несколько помощников-инженеров. И единственным, кто ему помог и дал денег для стартапа, стал муж любимой старшей сестры Алины. «Если бы не Николай, никакого Тоннеля у нас не было бы», – неустанно повторял Бояршинов чуть ли не в каждом интервью.

Муж Алины Бояршиновой Николай Кайдаш – это тот самый капитан Кайдаш? Или все-таки нет? Это должно быть несложно установить, ведь наверняка весь журналистский пул после первого же упоминания «мужа сестры» кинулся брать интервью у этого человека и спрашивать, почему он поверил в шурина и спонсировал его невероятный и неправдоподобный проект.

Но, как ни странно, ни одного интервью Николая Кайдаша в Сети не нашлось. Вернее, они были, и немало, но это были совершенно другие люди, носящие те же имя и фамилию. Полные тезки. Может, поискать информацию в интервью Алины? Их тоже должно быть много.

Их и оказалось много. Но все не о том. Каким ребенком рос Артем, чем интересовался в детстве, как учился, как вел себя в быту, какие книги читал, чем увлекался, как строил личную жизнь, изменился ли, став всемирной знаменитостью… И ни одного вопроса о муже Алины. Странно. Или вопросы были, но сестра Артема Бояршинова отказывалась на них отвечать?

Чижевский повторил команду голосовому помощнику: «Найти упоминания о муже Алины Бояршиновой-Кайдаш, сестры Артема Бояршинова». Может быть, если уточнить формулировку, результаты поиска получатся другими.

Нет. Все то же самое. И чего все носятся с этим искусственным интеллектом? Толку от него…

Еще одна попытка: «Личная жизнь Алины Бояршиновой». Потом «Личная жизнь Алины Кайдаш». Попробовал зайти с другой стороны: «Спонсоры великих ученых», «Финансирование великих научных проектов». Он настойчиво перебирал варианты, пока наконец не нашел то, что искал. Единственное упоминание, причем в совершенно неожиданном месте – в какой-то старой, тридцатилетней давности идиотской статейке для домохозяек, посвященной так называемым неравным бракам.

Тьфу, лучше бы не искал! Сестра гениального Артема Бояршинова вышла замуж за простого полицейского. А ведь могла бы составить партию какому-нибудь знаменитому и богатому человеку. Автор текста даже не удосужился сопоставить даты: Алина выходила замуж, когда ее младшему брату было всего 23 года, он только-только начинал свой путь в науке и был бедным студентом в самом классическом понимании этого слова. Ну что взять с этих глупых девчонок, которые пишут все подряд, не вникая в смысл, лишь бы набрать побольше подписчиков!

Однако все это очень нехорошо. Алина вышла замуж в 2026 году за капитана полиции Николая Кайдаша. Или он к тому времени уже стал майором? Не суть важно. Через два года Артем впервые озвучил свою теорию, позволяющую создать Тоннель. Его подняли на смех. Еще через год молодой ученый получил финансирование и начал работать, что называется, на коленке.

Возникает вполне естественный вопрос: откуда у обычного опера такие деньги? Чижевский не с Луны свалился и ответ на этот вопрос прекрасно знал. К сожалению, были времена в его прекрасной стране, когда стражи правопорядка ворочали невероятными суммами, приторговывая своими служебными полномочиями, а зачастую и прямо нарушая закон. Взятки, поборы, вымогательство, шантаж, крышевание криминалитета – способов было не перечесть, только успевай карман открывать пошире. Похоже, муж Алины Бояршиновой не дремал и не скучал на своей работе в полиции, а выжал из нее все, что можно. Вот откуда те деньги, на которые Артем начал свою разработку. Потом-то, когда спустя год-другой стало понятно, что теория, казавшаяся бредовой, находит свое подтверждение, к финансированию уже подключилось государство, и над будущим Тоннелем много лет работали в рамках государственной программы, создали для этой цели специальный научно-исследовательский центр. И никого спустя несколько лет уже не волновало, на какие деньги юный Бояршинов начинал свои разработки, главное – результат, а он превосходил все мыслимые ожидания. Ослепленные восторгом и открывающимися перспективами, люди впали в эйфорию и напрочь забыли о том, что полезно порой оглядываться назад и хоть что-то вспоминать. Да и вообще, все это происходило очень давно, в те времена, когда вопрос, откуда взялись деньги, никого не волновал. Откуда бы ни взялись, важно, что они могут принести пользу всем. Такова была официальная идеология.

И кто ж мог предполагать, что пройдет всего несколько десятков лет – и идеология изменится! Сегодня во главу угла ставится Репутация. А это автоматически означает, что вопрос «откуда взялись деньги» станет одним из самых существенных. Программа «Реституция» подходит к концу, поколение стариков выходит в тираж, еще немного – и запустят программу «Коррупция».

Вот тут-то все и начнет вылезать. Из всех щелей. И что самое противное – из таких щелей, о существовании которых ты даже не подозреваешь.

Руслан Чижевский тяжело вздохнул, выпил стакан тонизирующего напитка и связался с приемной председателя Комитета по использованию Тоннеля.

– Он освободится через пять минут, – сообщила миловидная девушка-секретарь. – Вас соединить?

– Нет, мне нужная личная встреча, – как можно более безразличным тоном сказал Чижевский.

– Сколько времени?

– Не больше получаса. Скорее, минут двадцать.

– Минутку.

Экран визора стал темно-голубым, по нему медленно поплыли серебряные звезды. Спустя некоторое время снова появилось личико секретаря.

– В девятнадцать пятнадцать устроит?

– Да, спасибо, как раз успею доехать.

– Двадцать минут, – уточнила секретарь.

– Да-да, конечно.

Встречаться с председателем Руслан не любил. Ему не нравился этот тип, подсчитывающий время чуть ли не до секунды и вообще имеющий, по мнению Чижевского, массу недостатков. Слишком молод он для крупного руководителя, слишком самоуверен, слишком нагл и слишком красив. В нем все было «слишком». Но сегодня это было даже хорошо. Потому что председатель «слишком» трепетал перед памятью Бояршинова. Оно и понятно: Тоннель – разработка уникальная, и весь мир лебезит и кланяется перед тем, кто принимает решения или имеет возможность на эти решения влиять. Как распорядиться мощностями и возможностями Тоннеля, кому предоставить в первую очередь, а кому отказать или задвинуть в самый конец, кому выдать лицензию и за какую сумму, кому уступить со скидкой, а с кого содрать по полной, каким программам дать зеленый свет, а каким предоставлять Тоннель по остаточному принципу – все это решал или сам председатель, или его мнение учитывалось при рассмотрении вопроса на более высоком уровне. В руках этого человека сосредоточилась большая власть, и он, разумеется, боготворил ученого, который дал ему такую возможность. Во всех источниках биография Артема Бояршинова была вылизана, приглажена и украшена розочками и виньетками, а День открытия Тоннеля стал усилиями председателя государственным праздником и выходным днем. При всех своих особенностях председатель умел быть благодарным, уж в этом-то даже Чижевский не мог ему отказать.

Ему следовало поторопиться, опаздывать нельзя ни в коем случае. На визит Чижевского в плотном расписании председателя отведено двадцать минут и ни секундой больше. Опоздает – оторвет время у себя самого, потому что бесцеремонный деловитый председатель прекратит разговор ровно в девятнадцать тридцать пять и займется другим запланированным делом.

За десять минут до назначенного времени Чижевский сидел в приемной и потягивал какой-то овощной сок: председатель разрешал загружать в автомат только полезные напитки или чистую воду, ничего тонизирующего вроде чая или кофе он не признавал. За тремя столами сидели два секретаря и личный помощник, молодой парень спортивного вида с ужасно озабоченным лицом. Все трое исподтишка поглядывали на Чижевского с любопытством: срочная личная встреча – это наверняка что-то интригующее. Обычно с председателем либо связывались онлайн, либо планировали встречу заранее, как минимум за день. А тут…

Ровно в четверть восьмого Руслана пригласили в кабинет. Он постарался загнать поглубже привычную неприязнь, которая непроизвольно возникала, стоило ему увидеть высокого стройного мужчину в идеально сидящем костюме. Слишком молод, всего лишь чуть за сорок, а выглядит лет на десять моложе, следит за собой. Слишком красив, таких правильных лиц и таких огромных темно-синих глаз не бывает в природе. Рядом с ним пятидесятитрехлетний рыхлый Чижевский чувствовал себя неполноценным уродцем.

– Слушаю, – сказал председатель, внимательно глядя на Руслана. – Что случилось?

– У нас проблема.

Руслан несколько раз мысленно отрепетировал речь, чтобы уложиться в минимальное время и при этом не упустить ничего важного. А важное – это репутация создателя Тоннеля и, в конечном итоге, самого Тоннеля как символа страны, доказавшей свою состоятельность, как экономическую, так и социальную и научно-технологическую.

– Я понял, – ответил председатель, выслушав Чижевского. – Какие предложения?

– Не давать разрешения. Других вариантов я не вижу, – признался Руслан.

Председатель неожиданно рассмеялся.

– Ты в курсе, что ты уже третий?

– Третий – в каком смысле?

– Третий, кто просит не давать разрешения на заявку Стражалковского.

Руслан оторопел. В полном оцепенении он молча смотрел на красавца-председателя и ждал разъяснений. Но их не было.

Наконец он набрался сил, чтобы спросить:

– А кто двое других?

– Ну, имена называть не буду, эти люди сидят слишком высоко, – уклончиво ответил председатель Комитета.

– И что им за дело? Почему их интересует эта заявка? Они тоже увидели опасность в личности того полицейского?

– Нет, так глубоко они не копают, это не их уровень. Их попросили по-дружески, а они, в свою очередь, попросили меня. Неужели ты думаешь, что голосование на координационном совете само по себе так сложилось, что заявка до сих пор не одобряется? У тех, кто попросил меня, нет никакой личной заинтересованности. А вот у тех, кто попросил их, она, видимо, есть. Так что заявка Стражалковского не будет одобрена, члены совета проголосуют правильно, об этом можешь не беспокоиться, я приму меры. У тебя все?

– Да. От меня что-то потребуется дополнительно?

– Ничего. Можешь идти.

Чижевский уже почти дошел до двери, когда председатель окликнул его:

– Руслан!

Он обернулся.

– Да?

– Спасибо тебе. И…

Чижевский замер в изумлении. Губы председателя, всегда твердые и неулыбчивые, вдруг дрогнули. Или ему показалось?

– По поводу этой заявки ходатайствовали три человека, – заговорил каким-то совсем незнакомым тоном председатель. – И только один из троих, только ты просишь не из личного интереса, не по дружбе, а потому что это важно для дела. Для всех нас. Для страны. Для людей. Тоннель для меня – все. Вся моя жизнь. Бояршинов мой кумир, мой идол. Я не могу позволить, чтобы на его репутацию упала хоть малейшая тень. И если ты пришел сегодня ко мне с такими же мыслями, я рад. Потому что у тех двоих, – он неопределенно мотнул головой, – никаких мыслей нет вообще. Теперь я знаю, что могу на тебя положиться. Спасибо.

Руслан неловко переминался с ноги на ногу, ему было не по себе от такой внезапной перемены в поведении председателя. И не так уж он молод на самом деле… И ничего особенного нет в его внешности, обычный мужик. Судя по голосу – волнуется, значит, такой же человек, как и все, с эмоциями, переживаниями.

Он вдруг осмелел.

– У меня есть еще пара минут?

Председатель бросил взгляд на часы.

– Целых семь. Слушаю тебя.

– Надо бы проверить Алину, сестру Бояршинова. Она не могла не знать, откуда у ее мужа такие суммы. Мы должны подстраховаться со всех сторон. Мало ли какие в будущем поступят заявки. Нужно, чтобы все сомнительные моменты были включены в стоп-лист. Бояршинов много раз повторял в интервью, что, если бы не муж его сестры, никакого Тоннеля не было бы. Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь мог сказать: «Если бы не грязные деньги, наша страна не процветала бы».

– Ты прав, – коротко кивнул председатель. – Завтра жду тебя с планом мероприятий. Скажу девочкам, чтобы поставили тебя в расписание ближе к вечеру. Эта тема – только для личных встреч. Все наброски делай от руки и уничтожай, финальный документ тоже пиши сам, ничего не надиктовывай и не распечатывай. Короче, соблюдай протокол. Пока что это касается только меня и тебя, потом я сам решу, кого можно привлекать.

– Разумеется.

Руслан прошел через приемную и снова поймал на себе внимательные взгляды. Понятное дело, всем интересно, о чем шел разговор. Обе девицы-секретарши и помощник – молодняк, не застали те блаженные, а может, и ужасные времена, когда камеры висели абсолютно во всех помещениях государственных учреждений, даже в переговорных и в кабинетах руководителей. Спасибо хоть в туалетах их не было. Ох, сколько конфиденциальной информации утекло тогда! Теперь стало попроще, в приемных, конечно, камеры остались, а вот в кабинетах руководства и в переговорных чисто. Наверное, эти трое не задумываясь отдали бы ползарплаты за то, чтобы узнать, что такого секретного и неотложного обсуждали председатель Комитета и директор департамента контроля заявок.

А он ведь неплохой мужик, этот председатель! И кому еще возглавлять Комитет, если не ему? Биография его всем известна: сын одного из ведущих инженеров проекта, с самого детства крутился рядом, сразу после окончания школы начал работать помощником техника и одновременно получал образование, присутствовал при первом запуске Тоннеля. Действительно, Тоннель – вся его жизнь, его кумир, его идол. Может ли у Комитета быть лучший руководитель?

Выходя из здания Комитета, Чижевский не удержался и взглянул в большое зеркало, висящее в вестибюле. А он не так уж и плох для своих лет!

* * *

Осень наступила как-то внезапно. Хотя что внезапного может быть, если на календаре середина сентября? Лето выдалось комфортным, без удушающей жары и резких перепадов погоды, люди расслабились и, как обычно, в глубине души надеялись, что так будет всегда. И ведь все знают, что после августа наступает сентябрь, за ним следуют октябрь и ноябрь, потом придет зима, но все равно из всех времен года именно переход от лета к осени вызывает оторопь. Как? Уже все? Ведь только вчера еще было тепло и сухо, а сегодня вдруг сыро и холодно. Ну как же так?

Дождь лил не переставая, но Наяна по обыкновению остановила беспилотник у знакомого поворота и дальше пошла пешком к дому Шлевисов. Длинный дождевик с капюшоном надежно защищал все тело, но лицо мгновенно стало мокрым от капель, которые плотный ветер прилеплял к коже. Вот и ее любимая ель, которую непогода, казалось, ничуть не тревожит. Девушка привычно приложила ладонь к коре и попыталась представить, что происходит внутри ствола. Притронулась кончиками пальцев к иголкам. Постояла возле пня, поговорила с ним. Не укрытый корой срез казался таким беззащитным!

Сегодня она приехала намного раньше других гостей, хотела помочь Варваре, затеявшей новое блюдо, которое прежде ни разу не готовила. Рецепт выглядел на редкость затейливо, ингредиентов – минимум, зато каждый требовал точного соблюдения времени и температуры обработки на нескольких этапах. Вдвоем они справились даже быстрее, чем рассчитывали.

– У нас есть еще почти час, – сказала Варвара. – Позанимаемся? Я откопала чудесный фильм, которому почти сто пятьдесят лет. Представляешь?

– С удовольствием, – радостно откликнулась Наяна.

Это был один из самых любимых видов занятий с Варварой. Они смотрели какой-нибудь незнакомый фильм без звука и пытались понять происходящее, ориентируясь на антураж и игру актеров, их пластику и мимику, язык тела, выражение лиц. Потом пересматривали фильм уже с включенным звуком и оценивали правильность своих выводов. Фильмы выбирали иностранные, чтобы не было соблазна о чем-нибудь догадаться по артикуляции. Иногда Наяна даже жалела, что не знает ни одного иностранного языка. Зачем их учить, если встроенный в визор голосовой переводчик позволяет свободно общаться с людьми в любой точке мира? Никто теперь не знает ни одного языка, кроме родного. Ну, может, за исключением каких-нибудь ученых-лингвистов или филологов.

– Весь фильм мы, конечно, не успеем посмотреть даже один раз, не то что два, – говорила между тем Варвара, накладывая на блюдо шпажки с нанизанными на них кусочками сыра и фруктов. – Но я почитала отзывы киноведов столетней давности об этом фильме, и все как один отмечают сцену с выбором платка, дескать, это классический пример настоящего киноискусства, когда в эпизоде четко прочитываются два пласта: что нам показывают и что происходит на самом деле. Я уже нашла этот отрывок, но смотреть без тебя не стала.

Они устроились в удобных мягких креслах, на столике между ними стояло блюдо с печеньем, чайник и чашки. Варвара включила визор в режиме голографии, и изображение возникло прямо в пространстве перед ними, словно с потолка спустился большой экран.

Черно-белый фильм, антураж какой-то не европейский, скорее восточный или североафриканский, но из троих участников эпизода двое, мужчина и женщина, выглядят европейцами. Третий – явно представитель местного населения, торговец текстилем, продает платки, шали и тому подобное. Женщина подходит к прилавку и начинает перебирать кружевные шали, выражение лица спокойное, она в хорошем расположении духа. Сзади подходит мужчина и что-то говорит ей. Женщина резко оборачивается, но тут же отводит взгляд и снова утыкается глазами в кружево. Значит, мужчина ей знаком, а вот встреча с ним неприятна. Мужчина продолжает говорить, настойчиво и уверенно, женщине все это не нравится, глаза бегают, лицо напряженное, она отвечает собеседнику, но видно, что она лжет и мучительно ищет способ как-то выкрутиться из ситуации. Вдруг лицо ее расслабляется, она улыбается, поворачивается к мужчине, смотрит прямо ему в глаза. Что-то говорит и уходит. Мужчина столбенеет, видимо, он услышал что-то совершенно неожиданное. Такое, что в корне меняет его представление о сложившейся ситуации. Очевидно, для зрителя этот момент тоже должен был стать поворотным в оценке сюжета.

Эпизод закончился, изображение исчезло.

Варвара изящным движением разлила чай по чашкам.

– Что скажешь?

– По-моему, они давно и хорошо знакомы, – уверенно начала Наяна. – Но между ними произошло что-то такое, что дает мужчине право упрекать женщину или выдвигать требования. Она не то оправдывается, не то… в общем, говорит неправду, не объясняет истинных мотивов своих поступков.

– Согласна, – кивнула Варвара. – Мне тоже показалось, что они хорошо знакомы, но между ними кошка пробежала. И у мужчины такой уверенный вид, будто он не сомневается, что женщина к нему благосклонна. Флирт? Или они уже любовники?

– Не знаю. Я в этом не очень разбираюсь пока, – честно ответила Наяна. – Но женщина сначала напряжена, она лжет и уворачивается, потом расслабляется. Похоже, она решила сказать правду. Какую-то правду, которая мужчине крайне неприятна. Помнишь, ты рассказывала, что правду говорить легко и приятно. Даже ссылалась на какого-то писателя прошлого века.

Они продолжили обсуждать эпизод из старого фильма, и Наяна не заметила, что разговор в какой-то момент перешел из сферы актерской игры в совершенно другую плоскость.

– Ты меня так долго учишь, а я все равно ничему не научилась, – с горечью сказала девушка. – Общаюсь с человеком и не могу понять, что он думает на самом деле, что чувствует. Наверное, я бездарная, ты впустую тратишь на меня силы. Ничего из меня не выйдет, и все мои планы все равно рухнут. Я была так уверена, что все будет, как я задумала и рассчитала, а теперь что? Карьеру я не построю, денег не заработаю, и вообще…

Она запнулась, но Варваре этого оказалось достаточно.

– Девочка моя, что происходит? – очень серьезно спросила она. – И не надо мне рассказывать про ваши интриги на работе, я же вижу, что это не главное. Главное – это то, что «вообще». Так что там с этим «вообще»?

– Юбер не хочет разговаривать. Не хочет ничего обсуждать. Ему не интересно, – выдавила Наяна. – А с Евгением мне всегда есть о чем поговорить. С ним можно обсуждать что угодно, и ему это действительно интересно. Раньше я думала, что так, как у нас с Юбером, это нормально, это правильно, и все так живут, и по-другому ни у кого не бывает. Я ни в чем не сомневалась, понимаешь? А теперь я представляю свою жизнь с Юбером, и мне… страшно. Но это же плохо, что мне страшно, правда? Он очень хороший, он добрый, трудолюбивый. У меня в голове полный сумбур, я чувствую себя потерянной.

– Может, тебе стоит подумать об отказе от своего плана?

Наяна оторопела. Да, план можно корректировать, вносить в него изменения, но совсем отказаться? Эта мысль звучала просто чудовищно. Как жить без плана?

– У тебя в плане муж, трое или четверо детей, золотая свадьба, успешная карьера, благополучная старость. Верно?

– Ну да. А что, это плохой план?

– Плохих планов не бывает, – засмеялась Варвара. – Бывают другие планы. Или же их полное отсутствие. Тоже, кстати, неплохой вариант. Мы с Максом, например, живем без всякого долгосрочного плана, потому что знаем: ничего никогда не происходит так, как заранее задумываешь. Планировать текущие дела необходимо, планировать жизнь – глупо и бессмысленно.

– Но почему? – не сдавалась Наяна.

– Потому что в долгосрочном планировании неизбежно присутствуют другие люди, понимаешь? А другие люди могут исчезнуть из твоей жизни без твоего согласия. Они могут поссориться с тобой, разлюбить тебя, повести себя не так, как ты ожидаешь, могут, в конце концов, умереть. И что тогда будет со всеми твоими надеждами и планами? Твоя карьера тоже зависит от других людей, тех, которые сегодня делают политику. Но завтра их могут сменить другие люди, политика станет совсем другой, приоритеты буду отданы другим сферам, твоя работа станет не нужна.

– Когда у меня есть план, я чувствую себя хозяйкой своей судьбы, это придает мне уверенность.

– Ты меня не слышишь, – вздохнула Варвара. – Когда ты собираешься жить по долгосрочному плану, ты попадаешь в зависимость от других людей. От их поступков, их мыслей, от самого факта их существования. Ты не хозяйка своей судьбы, а рабыня своего плана. Ты хочешь провести всю жизнь в состоянии рабской зависимости?

С такой точки зрения Наяна на свой план никогда не смотрела. Теперь же слова Варвары казались ей самоочевидной истиной. Просто удивительно, почему ей в голову не приходили такие простые вещи?

– И что мне делать? – беспомощно спросила она.

За окном послышался едва уловимый звук: подъехала машина.

– Это Максим. – Варвара взяла Наяну за руку, ласково погладила ее пальцы. – Пока он не вошел сюда, скажу быстро: не думай о плане, думай о своих чувствах, прислушивайся к ним. Ты слишком рациональна, жизнь этого не любит и может жестоко отомстить.

«Она все поняла, – подумала Наяна, глядя, как Варвара обнимает вернувшегося мужа. – Она поняла, что я влюбилась. Поняла, что я больше не хочу жить с Юбером. Я хочу жить с человеком, который будет таким же, как Евгений. С человеком, с которым можно говорить обо всем и которому будет интересно, что я думаю и что чувствую. И что мне теперь делать?»

* * *

Вечер у Шлевисов шел как обычно, за одним исключением: Борис приболел, простыл и лежал дома с душераздирающим кашлем, а знатная картежница баба Лиза отказалась продолжать игру после выигрыша в первой же партии.

– Без Царя Бориса стол скучный, – заявила Елизавета. – Дернула же его нелегкая форсить в одной рубашке в такой холод! Небось очередное юное дарование окучивал. Никак не успокоится, старый ловелас.

Она с царственным видом поднялась из-за стола и пересела в кресло, стоящее у камина, в котором энергично пылал живой огонь. Наяна подсела к ней, заняв второе кресло.

– О чем грустишь, красавица? – участливо поинтересовалась баба Лиза. – О кавалере? Или на работе нелады?

– Нелады у меня повсюду, – честно ответила Наяна. – С кавалером все в порядке, только я вдруг засомневалась, что смогу прожить с ним всю жизнь.

– Точно не сможешь, – безапелляционно заявила Елизавета. – Это же уму непостижимо: всю жизнь с одним мужчиной! Да ни одна вменяемая женщина так не сможет. Даже и не пытайся.

– Ну почему? Огромное число людей живут в первом браке до глубокой старости.

– Ой, да перестань! – пожилая дама пренебрежительно махнула рукой. – Все притворяются. И не делай мне тут изумленные глазки, будто ты сама этого не знаешь. Деньги решают все, это закон. А сердцу не прикажешь, и это тоже закон, только другой. Кстати, ты сегодня хорошо играла, закончила с самой маленькой горой.

– Почему – кстати? – не поняла Наяна. – Какая связь?

– Потому что, деточка, сегодня ты не рассчитывала, как раньше, не просчитывала вероятности, а бездумно рисковала. У тебя на мордашке было написано: «А, была не была!» Я отлично вижу, когда игрок делает заявку, опираясь на расчет, а когда полагается на удачу и расклад. У тебя расчет всегда был на первом месте. И куда он сегодня подевался, скажи-ка мне?

Наяна улыбнулась. Да, баба Лиза не ошиблась, сегодня расчетов не было. Просто потому, что Наяна не могла сосредоточиться и заставить себя думать как полагается. Мысли разбредались и не желали собираться в стройную конструкцию.

– Сегодня с расчетами не вышло, – сказала она. – Плохо соображаю, поэтому играла наобум.

– Все ясно, кошечка моя. Ты влюбилась. Так почему же не радуешься? Чего такая кислая? Правда, есть и другой вариант: влюбилась не ты, а твой кавалер, а ты изнываешь от ревности. Ну как, я угадала?

– Ага, – кивнула Наяна. – Но это не ревность.

– Значит, любовь. И что теперь? Страдать собралась?

– Да нет… Но чувствую себя… даже не знаю, как объяснить… предателем, что ли.

– Ого, как завернула! – Елизавета расхохоталась в полный голос. – Да у нас весь мир состоит из одних предателей, если следовать твоей логике. И я – на первом месте, самый предательский предатель. Знаешь, сколько раз я влюблялась? Ты до стольких даже считать не умеешь. И, между прочим, каждый раз я была уверена, что эта любовь – самая настоящая и навсегда, до гробовой доски. Но проходило время, иногда значительное, иногда совсем коротенькое, и я понимала, что это не так. Знаешь, что я себе тогда говорила?

– Что?

Елизавета вдруг замолчала, пристально глядя на оранжево-желтое пламя в камине.

– Когда я была подростком, мне попалась одна книга, в которой была прописана мысль о том, кто такой по-настоящему сильный человек.

– И кто же?

– По-настоящему сильный человек – это тот, кто находит в себе силы сказать четыре фразы. Угадаешь какие?

Наяна задумалась, потом неуверенно произнесла:

– Я не боюсь. Да?

– Нет. Думай.

– Мне не страшно.

Елизавета недовольно поморщилась.

– Это то же самое. Думай как следует.

Наяна сделала еще одну попытку:

– Я тебя прощаю.

– Тоже нет.

Наяна подумала еще, но ничего другого на ум не приходило.

– Сдаюсь, – призналась она.

– Первая фраза: «Простите меня». Заметь, не «я тебя прощаю», как ты предположила, а «простите меня». Тот, кто сам прощает, находится в активной фазе, стоит на позиции сильного. Тот, кто просит прощения, находит в себе мужество признать более высокую позицию другого. Уловила?

– Да. А какая вторая фраза?

– Вторая: «Я виноват». Третья: «Мне нужна помощь». И четвертая – она самая главная. Сильный человек должен уметь сказать: «Я ошибался». Если ты когда-то думала определенным образом, а теперь думаешь иначе, то просто скажи себе: «Я ошибалась». Исправляй ошибку и иди дальше. Если ты при этом сделала кому-то больно – признай вину и попроси прощения. Если не справляешься сама – попроси о помощи. Все это ни на йоту не сделает тебя слабой или плохой. Просто ты ошибалась. И нет ничего стыдного в том, чтобы признать ошибку.

Наяна понимала логику своей пожилой собеседницы и даже готова была с ней согласиться, но… Дело ведь не только в Юбере, долгая спокойная жизнь с которым вдруг предстала в ее воображении унылой и пустой. Дело в плане. Она всю жизнь жила по плану и точно знала, что это правильно. План давал ей уверенность в завтрашнем дне, ощущение стабильности, понимание перспективы. А Варвара утверждает, что план не обязателен и можно обойтись без него. Если сейчас принять эту точку зрения, то придется признать, что она, Наяна, ошибалась. Она все делала неправильно. Она исходила из ложных постулатов. Она была глупой.

Нет, это невыносимо! Надо на что-то переключиться.

– Принести тебе что-нибудь? – спросила она Елизавету.

– Коньячку, будь добра, и пару кусочков сыру.

Наяна принесла ей коньяк в пузатом снифтере на короткой ножке и блюдечко с нарезанным сыром и дольками лимона. Потом отошла снова и вернулась с чашечкой чаю для себя. Было так уютно сидеть рядом со старушкой Елизаветой перед горящим камином и знать, что по крайней мере до завтрашнего дня можно не принимать никаких решений! Запах дерева, из которого сложен дом, оживленные, но негромкие голоса гостей, покой и безопасность. Если бы не хаос в голове и сердце, она бы сейчас была абсолютно счастлива.

Баба Лиза смаковала коньяк крошечными глоточками и посасывала лимон, то и дело бросая на Наяну испытующий взгляд.

– Что примолкла, красавица моя? Расстроилась?

– Угу, – промычала Наяна.

– Из-за чего?

– Если я признаю, что ошибалась, то получается, что я совсем дура, все делала неправильно. Не очень-то это приятно.

– Ну, во-первых, это совершенно необязательно, – возразила баба Лиза. – Ошибаются все, даже самые умные на свете. Никакая ошибка не делает человека глупее, чем он есть.

– А во-вторых?

– А во-вторых, что страшного в том, чтобы оказаться дурой?

Наяна растерялась, ведь ответ для нее был очевиден. Оказаться дурой – ужасно, вот и все. Что тут еще обсуждать?

– Ну как же… – начала было она и осеклась. Слова закончились. Аргументов не было. Как можно доказать аксиому? Аксиома и есть аксиома, ее не доказывают, ее принимают как уже доказанную данность.

– Ну вот так же, – резко проговорила Елизавета. – Человечество само себе портит жизнь, придумывая страшилки. Ах, им, видите ли, страшно оказаться нелюбимыми! Им страшно показаться глупыми! Они боятся оказаться виноватыми! Да чушь все это, поверь мне, деточка. Я слишком долго живу, чтобы поддаваться этим бредням. Нет ничего ужасного в том, что ты ошибся, что тебя не полюбили или разлюбили, что ты в чем-то виноват. Это может быть неприятно, даже болезненно, но уж точно не ужасно, можешь мне поверить.

Она одним глотком допила коньяк и принялась жевать сыр.

– Я кажусь тебе циничной старухой? – вдруг насмешливо спросила она.

– Нет, что ты.

– Не ври, я все вижу. Именно так ты обо мне сейчас и думаешь. Ну, думай, это твое право.

Она наклонилась к Наяне и прошептала с лукавой улыбкой:

– Только помни, кошечка моя: тот, кто играет расчетливо, много не выиграет. Он может и не проиграть, но выигрыш будет копеечным. Тот, кто не боится рисковать, может выиграть все. Может, конечно, и проиграть, но уж если выиграет, то у его ног будет весь мир. Живи дальше, но живи так, как ты сегодня играла.

Она снова откинулась на спинку кресла и сказала уже обычным голосом:

– Принеси, пожалуйста, мою корзинку с вязанием. Пальцы не должны лежать без дела, мелкая моторика рулит всем мозгом. Если уж не удается со смаком потасовать колоду, то придется заняться рукоделием. Свою корзинку тоже принеси, покажи, чего достигла, я проверю.

Они мирно сидели у огня и вязали. «Как две старые девы из старинных романов, – подумала Наяна. – Если бы меня сейчас увидел кто-нибудь из сотрудников Центра… Даже страшно представить, что было бы». Она наслаждалась тихим звуком постукивающих друг о друга спиц, ощущением текстуры нити. Связанная часть полотна лежала на ее коленях, от нее исходило приятное сухое тепло. Поддеть петлю – протянуть нитку, поддеть петлю – протянуть нитку, накид, поддеть петлю… И в такт мерным движениям в голове негромко и совсем не страшно звучало: «Я ошибалась. Я ошибалась. Я ошибалась».

* * *

На экране визора лицо Муниры выглядело осунувшимся и постаревшим.

– Ты заболела? – с тревогой спросила Наяна.

Мунира поморщилась.

– Сижу неправильно, свет не так падает, – сердито проговорила она. – Сейчас пересяду.

Она изменила положение, теперь свет падал на ее лицо не сверху, как прежде, а сбоку, и Наяна сразу успокоилась: с подругой все в порядке, исчезли тени, создававшие иллюзию складок на коже.

– Наградила же меня природа таким лицом, – продолжала Мунира. – Чуть свет не так – сразу превращаюсь в больную старуху.

– Ты все равно красавица! Слушай, можно я к тебе приеду? Надо поговорить.

– Что-то случилось? – тут же заволновалась Мунира.

– Ничего, просто… Ну, в общем, не хочу по визору. Это насчет Юбера, поэтому из дома разговаривать не смогу. С работы тоже нельзя, там много народу, не хочу, чтобы слышали.

– Кроме дома и работы есть куча мест, где тебя никто не знает и не станет слушать, – заметила Мунира, всегда отличавшаяся рациональностью. – Сядь на скамейку на улице и разговаривай о чем угодно. Или это что-то ужасно секретное?

Наяна вздохнула. Мунира никогда не понимала ее в том, что касалось энергетики личного общения, считала это полной дурью и выдумками. Но Наяна не обижалась на подругу: трое малышей, муж, работа, совершенно естественно, что Мунира предпочитает все, что можно, делать, не выходя из дома.

– Никаких секретов. Просто хочу пошептаться с тобой, а не произносить слова в интернет-пространство, как будто в пустоту. Можно?

Мунира задумалась. Наяна поняла, что подруга прикидывает, когда у нее будет время, свободное от хлопот. По-видимому, такого времени у нее не находилось.

– Отключусь на пару минут, свяжусь со своей девочкой-бебиситтером, вдруг она сможет сегодня прийти, – сказала наконец Мунира.

Наяна терпеливо ждала. На экране снова появилось лицо подруги.

– С трех до пяти я свободна. Но у меня в квартире будет сумасшедший дом с детьми и няней. Так что встретимся где-нибудь снаружи. Например, в «капсуле».

«Капсулами» называли все заведения типа ресторанов и кафе, в которых каждый столик был огражден прозрачными перегородками от пола до потолка. Место общественное, камеры висят в обязательном порядке, прозрачный синтетический материал перегородок им не мешает, но звуки гасит полностью, никто посторонний не услышит ни слова из разговора. Спрос был большим, поэтому места следовало бронировать заранее.

– Я закажу, – сказала Наяна. – Выберу самый близкий к твоему дому.

Она заказала «капсулу» и за пару минут до оговоренного времени вошла в кафе. Висящее на стене табло оповещало, что для нее зарезервировано место номер 8. Наяна огляделась, нашла глазами цифру 8. Прозрачная клетка была свободной, на пустом столе мерцал монитор для заказа и оплаты. Кабина находилась, к сожалению, не у окна и не у стены, а в самом центре небольшого зала. Придется сидеть как в аквариуме.

Ровно в 15:00 дверь кабины автоматически разблокировалась и отъехала в сторону. Наяна уселась за столик и принялась изучать меню. Подруга наверняка опоздает, как обычно, можно пока что-нибудь съесть. Она ткнула в строчку «Венецианский бутерброд», приложила указательный палец к квадратику «оплатить» и меньше чем через минуту уже забирала из открывшейся створки доставки тарелку со своим заказом.

Мунира появилась, когда безвкусный и какой-то картонный бутерброд уже был почти съеден.

– Зачем ты ешь эту дрянь? – заявила Мунира, плюхнувшись за столик. – Ты же знаешь, что в «капсулах» еда отвратная, они насчет кухни вообще не заморачиваются, эти заведения предназначены исключительно для общения без посторонних ушей, а не для гурманства.

– Мне нужно поесть, у меня еще вечерние занятия в Центре, а завтракала я рано утром, – объяснила Наяна. – Спасибо тебе, что вырвалась. Будешь что-нибудь?

– Только травяной чай, его трудно испортить, – усмехнулась подруга. – Здоровье дороже.

Судя по выражению ее лица, чай тоже оказался не на высоте, но Мунира мужественно пила желто-зеленый напиток, слушая Наяну.

– Так ты что, даже не целовалась с ним? – деловито уточнила Мунира. – Тогда я не понимаю, в чем проблема.

– Проблема в Юбере. Евгений тут вообще ни при чем. Просто я вдруг поняла, что не хочу прожить с Юбером всю жизнь. Я увидела, что бывают какие-то другие отношения, другой уровень, что ли… Не знаю, как тебе объяснить.

– Ну и замечательно, брось Юбера. Найдешь другого.

– Как у тебя все просто. У меня был план, все рассчитано по годам, по деньгам. Я не могу отказаться от этого. Сколько еще мне ждать, пока появится этот, как ты выразилась, другой?

Мунира задумчиво посмотрела на Наяну.

– Если бы я не знала тебя столько лет, я бы предложила тебе жить как все.

– Ты о чем?

– Ты прекрасно поняла о чем. Твои родители, мои родители, да все вокруг. Это нормально. Но тебе это не подходит.

Да, Мунира права, Наяна не согласилась бы жить с Юбером и изменять ему по-тихому, когда встретится «тот самый». Это, конечно, позволило бы оставить план в неприкосновенности, если не считать некоторых изменений, связанных с карьерой. Но ложь и хитрость – не в ее характере. Наяна при всей своей наивности все-таки не была идеалисткой и понимала, что рано или поздно романтика увянет, близость перестанет быть интересной, теплота исчезнет, но искренне полагала, что ровные и дружеские отношения могут быть прекрасной основой для семейной жизни. Именно это она и подразумевала, когда планировала жить «как все». А вот жить «на две постели» – это, по ее мнению, совсем иное. Ей это действительно не подходит.

– Тебе нужно составить другой план.

– Другой? – удивилась Наяна.

– Ну да. Рассчитанный на другого мужа. Или жить без всякого плана.

Конечно, Мунире легко так говорить! У самой-то уже и муж, и трое детей, живет по осознанному плану, много раз рассказывала, как собирается использовать детские и брачные выплаты, в какие школы будет отдавать малышей, сколько отложит на их образование и все такое. Разве это неправильно – заботиться о будущем своей семьи?

– Не пойдет, – решительно ответила Наяна.

– Слушай, подруга, ты, по-моему, валяешь дурака! – внезапно рассердилась Мунира. – Ты в Евгения влюблена или нет?

– Да… кажется.

– Кажется ей! А он в тебя?

– Да откуда я знаю! – вспыхнула Наяна. – Какая разница, как он ко мне относится? Важно, что я к Юберу уже не могу относиться, как раньше. И ко всему своему плану. И теперь не знаю, что мне делать.

Мунира пожала плечами, разлила по чашкам остатки остывшего чая.

– Я тебе уже сказала: с Юбером можно расстаться. А план переделать. И в том и в другом случае мир не рухнет. Если окажется, что твой Евгений к тебе что-то испытывает, почему бы не выйти за него замуж? И ждать никого не нужно, готовый кандидат.

– Ты совсем с ума сошла? – зашипела Наяна. – Ему шестьдесят семь лет! И он никогда не был женат и жениться не собирается. С чего ты вообще решила, что это возможно?

– Между мужчиной и женщиной возможно все, – глубокомысленно изрекла Мунира. – Я, конечно, не великий знаток, но кое-что в этом понимаю. И ты понимаешь, только прикидываешься овцой. Если все действительно так, как ты мне тут рассказывала, то лично для меня совершенно очевидно, что твой Евгений влюблен в тебя по самую макушку. Но, как человек пожилой и ответственный, не считает возможным педалировать ситуацию, оставляет решение за тобой. Так прими его, в конце-то концов! Что ты как…

Она рассмеялась и взяла Наяну за руку.

– Только не обижайся, но ты и вправду ведешь себя как овца. У тебя столько парней было до Юбера, ты прекрасно знаешь, что нужно делать и как дать понять, что человек тебе небезразличен. Не надо передо мной детский сад разводить.

Наяна чувствовала, как пылают ее щеки. Ей трудно было признать правоту подруги. И в то же время очень хотелось это сделать.

Она поговорит с Юбером. Скажет ему все как есть. Ну, или почти все. А с Евгением… как будет – так и будет. Может, не будет вообще ничего, и все это ей просто померещилось. Ничего, погорюет и забудет. Стражалковские получат свое разрешение, Евгений отработает в Тоннеле и уедет, он уже давно живет не в Москве, а в Морозовске, большом городе на Волге. А она будет ждать другого, такого же, как он, и потом составит новый план.

Потому что без Юбера прожить можно, а без плана – никак нельзя, правда же?

Господи, как же душно в этой капсуле! Совсем нечем дышать.