Глава 16

Возле Иверской часовни у Воскресенских ворот народ толпился, громко крича и волнуясь. За сборищем людей следил небольшой конвой из четырех человек, дежуривших у массивных дверей храма. Все люди из конвоя были одеты в одинаковую форменную одежду еще довоенных времен.

Лица у охранников были бледными, но относительно чистыми, с давно зажитыми ранами или, наоборот, со свежими царапинами. На руках у каждого из охранников были плотные перчатки, на груди наперевес покоились автоматы.

Конвойные пропускали в часовню по несколько человек и уже вскоре торопили их выйти. Здесь, у храма, я видела множество самых разных людей: старушек в платках, детей в потрепанной одежде, серьёзных мужчин с обветренными лицами, молодых людей и девушек с рюкзаками на спине – словом, всех. Кто‑то читал акафисты или пел тропари, кто‑то плакал, тихонько стоя в сторонке, кто‑то молился, сложив руки на груди или вытянув их перед собой. Некоторые, молясь, стояли на коленях, другие сидели на земле.

Иверская часовня хорошо сохранилась после войны. Я видела потертое дерево резных дверей и изумительные золотые звёзды на голубом куполе храма. Посмотрев на крест в руках ангела, сверкающего позолотой на вершине часовни, я, как и Вебер, осенила себя крестным знамением и с молитвой поклонилась до самой земли. Душа моя тосковала по Богу. Мне бы хотелось остаться здесь подольше, но толпа теснила, да и нам надо было идти.

– Помоги нам всем Господь, – сказала старушка, сжимая в дрожащих руках банку для милостыни.

Я бросила жетон в её банку, и она поблагодарила меня.

Мимо нас с Вебером проехал мужчина на велосипеде, к багажнику которого был прикреплен старенький магнитофон. Я отшатнулась от него, после чего мигом нырнула в Воскресенские ворота вслед за наёмником.

На площади потоками из стороны в сторону курсировало множество народа: немощные старики с мешками или сумками, странники в дорожной одежде, худые женщины с детьми, краснолицые торговцы с сумками и челноками.

Люди толпились у древнего краснокирпичного здания Исторического музея, ходили мимо собора Казанской иконы Божией Матери, где в окнах теплился неяркий свет тонких восковых свечей. На другом конце Красной площади я увидела Собор Покрова Пресвятой Богородицы или, как его до сей поры называли в народе, Собор Василия Блаженного, и некоторое время всё никак не могла оторвать взгляд от старинного храма, так хорошо сохранившегося после войны. Цветные маковки, словно бы сделанные из глазури, красовались на фоне серого неба, а в древних стенах светились маленькие окошки. Недалеко от собора высилась Спасская башня. Она касалась серых небес сияющей красной звездой, а её круглый циферблат с обездвижено замершими стрелками переливался золотом.

Меня кто‑то толкнул, и я ахнула, удержавшись на ногах только благодаря Веберу. В двухстах метрах впереди нас торговцы и караванщики суетились и бегали куда активнее, чем на пятачке возле Исторического музея. Гул там впереди стоял страшный: слышались смешки, голоса, крики, стук колёс и скрип дерева. Я вытянула шею, приглядываясь к тому, что там творилось в центре площади. Поразительно! Многочисленные повозки, запряженные лошадьми, а ещё телеги с мешками и коробками стояли у неглубокого кратера в центре площади, где был разбит рынок – огромный, шумный, похожий на бурлящий котёл. Я ещё никогда не видела места, столь пёстрого и оживленного.

И вот же он, ГУМ, напоминающий мне замок со страниц сказочных книг, высится прямо напротив рынка. Серо‑голубая крыша с двумя острыми башенками укрывала здание из бежевого, уже давно потемневшего камня, а остатки резных узоров ещё с давних времен по‑прежнему красовались между окон и у широких арок, под которыми располагались входные двери.

Войдя в здание ГУМа, мы с Вебером оказались в просторных помещениях торгового дома, некогда бывшего одним из самых известных в Москве. Узорная лепнина была испорчена временем и плохими условиями, но красота по‑прежнему оставалась живой в ветхих арках и в изящных выступах, в кованых парапетах и в полукруглых мостиках. Деревянные двери и красивая мебель были исчерчены царапинами и сколами, покрыты пылью. На мраморном полу плавали мутные блики от старых ламп. Стеклянный потолок центрального прохода в торговом доме был наполовину разбит, его осколки были сметены к стенам в некрасивые горки. Кстати, под потолком жители центральной Москвы натянули куски брезента, чтобы хоть как‑то защититься от стеклянного крошева и палящего солнца. В середине широких коридоров и на круглых площадках, где, по всей видимости, когда‑то были организованы кафе и забегаловки, до сих пор стояли круглые столики – деревянные, плетеные, кованые. Возле них были установлены пункты раздачи еды, именно поэтому там толпилось много людей.

Мы не сразу нашли «Амадеус». Нам пришлось довольно долго петлять по коридорам ГУМа, прежде чем мы вышли к стеклянным витринам нужного нам бара. Возле дверей в заведение стоял молодой человек в длинном плаще и с ёжиком рыжих волос на голове. Он щурил глаза и быстро перебирал колоду игральных карт, сжимая её в крепких пальцах. Неподалеку от него на старых картонках возле стены сидели две девушки, тихонько играющие музыку на самодельных инструментах. Вебер оставил собак снаружи, у разбитой вазы, затем мы с ним прошли мимо девушек, обошли рыжеволосого парня и зашли в бар. В полутемном помещении «Амадеуса» стены были отделаны панелями из тёмных досок, а источником света служили изогнутые золотистые бра. Здесь изумительно хорошо чувствовался запах табака, старого дерева и пряностей. Потоптавшись на месте, мы протиснулись поближе к стойке, заставленной широкими бокалами с разномастным алкоголем и стеклянными пепельницами, в которых дымились окурки.

Суровый бармен в синей бандане и с густой бородкой, покрывающей крепкий подбородок, сердито поглядывал то на официанта, разносящего напитки, то на пожилую уборщицу, оттирающую столешницу в другом конце зала.

– Доброго времени суток, – прочистив горло, быстро сказал Вебер.

– Чего ещё?

Окинув сначала Вебера, а потом и меня цепким взглядом и не обнаружив ничего интересного, бармен недовольно скривил физиономию.

– Нам нужен Цент, – ровно сказал Вебер, хотя прищур у него был уж очень недовольный.

– А больше ничего вам не нужно? – зло огрызнулся бармен.

Вебер явно подавил гнев, после чего выдавил из себя кривую усмешку.

– У вас тут со всеми гостями так разговаривают? – спросил наёмник. – Никто не говорил, что мы пришли сюда без жетонов. И чем вежливее и быстрее ты нам ответишь, тем больше жетонов останется в твоих карманах.

Достав из кармана прозрачный пакетик, в котором звякнули двадцать жетонов, Вебер плюхнул его на стол. Бармен кинул на пакет оценивающий взгляд, затем проверил его по весу и кисло буркнул:

– В углу зала, у звезды.

Подхватив со стойки несколько пустых стаканов, оставленных клиентами, парень развернулся и ушел к стеллажам с выпивкой. Я растерянно обернулась. Некоторое время с непониманием оглядывала зал: народу – тьма. За круглыми и квадратными столиками люди бурчали что‑то друг другу на уши, или, наоборот, громко обсуждали что‑то, гоготали, со звоном чокаясь стаканами. Кто‑то спал на диванах у стен, кто‑то курил, кто‑то без устали опустошал бутылки с водкой или с настойкой – самое дешёвое из того, что здесь можно было купить в объеме бутылки. Вебер кивнул мне, и я направилась вслед за ним. Мы осторожно шли по залу, протискиваясь между кресел, стульев и столов. Саша шёл впереди, я держалась за ним.

В ближайшем углу никакой звезды и никакого Цента мы с Вебером так и не обнаружили. Только читающую книгу женщину в промасленном тулупе. Вздохнув, я направилась вслед за наёмником в другой угол зала.

И вот оно: страйк! Похоже, мы всё‑таки довольно быстро нашли то, что искали, если нарисованная на стене жёлтой краской звезда – та самая. Я прищурила глаза, приглядываясь к парню, сидящему за угловым столиком. Он был молод, но старше меня. Лет тридцати.

Вебер повернулся ко мне, кивком головы указал в сторону парня.

– А вот и он, тот самый тип, которого мы ищем.

Мы направились к столику, и я почувствовала удушающее волнение. Оно было неприятное, липкое.

Пробираясь к звезде, я всё смотрела на потенциального Цента. Шатен с кучерявой бородой и уставшим взглядом был одет в «цифру». Его бронежилет, винтовка и рюкзак были аккуратно сложены на диване неподалеку. Парень крутил в руках железную кружку. На столике, за которым он сидел, я заметила тарелку с ломтем хлеба и двумя кусками сыра.

Меня охватила дрожь. Чем ближе я подходила к Центу, тем сильнее волновалась, но собираться с мыслями времени не было.

– Здорово, Цент, – сходу выдал Вебер, подобравшись к столику у звезды.

Цент поднял взгляд и удивленно уставился на Вебера.

– О, Санёк! – улыбнулся он. – Привет! Давно не виделись. В Купол собрался, что ли?

– Точно, – кивнул Вебер. – И не один.

Забыв о растерянности, я уселась в кресло рядом с Вебером.

– А вы, мисс? – приподняв бровь, спросил Цент. – Попрошу представиться.

– Мария Орлова, – ответила я. – Я дочь Алексея Орлова, друга Михаила Георгиевича Соболева…

Некоторое время Цент молчал, глядя на меня с совершенно бесстрастным лицом. Сначала он нахмурился и почесал висок, затем его лицо начало медленно вытягиваться от удивления. Цент посмотрел на Вебера, затем снова на меня.

– Стой, стой, стой! – покачал головой он. – Мария Орлова… Этого не может быть! Они сказали, что ты…

– Я жива, как видите, – перебив Цента, сказала я. – Вебер помог сбежать мне из Адвеги, и теперь я очень хочу попасть домой, увидеть папу… и рассказать всё непосредственно Михаилу Соболеву. Это очень долгая история. Правда.

Цент покивал. Он был явно в недоумении, но весьма воодушевлен и даже рад. Мне было приятно.

– Слушайте, ребят, ну, раз всё так… Давайте, завтра у памятника Жукову. В десять утра собирается выезжать в Купол весь наш конвой. Ждём там… Встречу вас с начальником конвоя, переговорим и двинем в Купол…

Я не сдержала улыбки. Сердце задрожало от сладкого трепета. Домой! К папе! В Купол!.. Господи, какое же это счастье!

***

Мы с Вебером вышли из бара, затем покинули ГУМ и выбрались на улицу.

А между тем вечерело. Ветер стал совсем холодным, а моя усталость слишком сильной. Пройдя через узкие переулочки, мы с Сашкой зашли в одно из старинных зданий. Миновали вход и направились вперёд вдоль заброшенного этажа. Здесь, в этом здании, куда мы зашли с Вебером, повсюду были наставлены картонные коробки из‑под дорогой одежды, у стен поблескивали кривые осколки, валялись обломки мебели. Судя по всему, до войны здесь располагался какой‑то магазин: бутик или что‑то вроде того. Мы прошли через зал, кашляя в кулак от страшной пыли, затем вышли на слабо освещенную лестницу, так же, как и холл, засыпанную старым хламом, и поднялись на второй этаж. Там мы наткнулись на некоторое подобие стойки регистрации, за которой сидела старушка, листая какой‑то буклет. Оплатив ей жилье из двух смежных комнат, мы прошли за дверь, на этаж. Гостиница здесь была дорогая, не слишком востребованная. Народа было мало, но мы решили, что хватит с нас этой толкучки в дешевых трактирах. Один разочек можно и в такой пожить, чай, не каждый день в Москве бываем, а жетоны вроде как и есть ещё.

Вебер пропустил меня в просторную прихожую, где стены были завешаны винтажными плакатами, а по углам у кожаных кресел горели пыльные торшеры. Дубовые двери многочисленных комнат, уходящие по длинному коридору в две противоположные стороны от прихожей, были закрыты. Коридор был освещен всего двумя бра в разных концах. Но благодаря окнам в каждом конце коридора здесь было не так уж и темно.

***

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула терпкий запах дыма, смешавшийся с запахом каких‑то приправ. Так пах ветер, проникающий в комнаты ветхого, но такого красивого здания, построенного несколько столетий назад.

– Ну что? Скоро домой? – спросил Вебер, заходя в гостиную и закрывая за собой дверь.

Он вроде бы и дверью не хлопал, а я всё равно вздрогнула. И всё не в силах была повернуться к нему. Стояла, как истукан, на месте, положив руки на подоконник и глядя на помигивающий на углу улицы фонарь.

И ведь лишь слабый свет этого фонаря рассеивал здешнюю темноту. А за окном было шумно: слышался звон стекла, голоса, смех и треск горящих в кострах досок.

– Да. – Мой голос дрогнул, и я отвела взгляд.

«Я уже всё решила. Я должна ему всё сказать», – думала я, кусая губы.

Я наконец нашла в себе силы повернуться к Саше, встав спиной к подоконнику. Вебер выглядел уставшим. Ещё бы. После всего‑то. Наёмник прошёл в комнату, подошёл к резному комоду и кинул рюкзак на пылящийся возле него стул.

– Устала? – спросил меня Сашка, словно читая мои мысли.

Вебер хмурился, не сводя с меня взгляд каре‑зеленых глаз, слишком умных и проницательных, чтобы не понять, что со мной что‑то происходит. Я попробовала беззаботно махнуть рукой и улыбнуться. Получилось как‑то слишком наигранно.

– Да нет, не очень…

Вебер кивнул. Вытянул пачку сигарет из кармана и подтянул к себе стеклянную пепельницу, стоящую на комоде.

– Сегодня хоть наконец‑то можно выспаться как следует.

Саша улыбнулся, доставая из кармана зажигалку.

– Вебер…

– Да, Машка?

Он закурил и бросил на меня быстрый взгляд. Моя тоска ещё больше усугубилась. Меня словно бы резануло. Что я всё хочу‑то от него? Я ему кто вообще?

Впрочем, я и не собираюсь осложнять Веберу жизнь. Ни в коем случае.

Я просто должна сказать ему правду. Просто потому, что если не скажу, это будет нечестно по отношению к нему.

– Я… должна тебе кое‑что сказать, – сбивчиво произнесла я, убирая прядку волос за ухо и упорно глядя в сторону. – Это… важно.

– Слушаю, – немного напряженно сказал Саша, хмурясь и вглядываясь в моё лицо. – Что‑то случилось?

«Так. Не краснеть, не бледнеть и взять себя в руки. Давай, Маша, ты сможешь…»

– Нет‑нет, то есть да… М‑м… Я… это… в общем…

Я замолчала. Все слова пропали, и теперь я кусала губы и наблюдала за Сашей, не зная, что мне делать. Он стоял возле столика с пепельницей и не сводил с меня взгляда.

Я всё молчала, не в силах вымолвить и слова.

Вебер затушил окурок и сложил руки на груди, продолжая дожидаться от меня какого‑то отклика. А я вдруг совсем потеряла дар речи, глядя в его каре‑зелёные глаза. Обомлела, не в силах даже пошевелиться. Дура. Всё испортила. Вебер приподнял бровь, наблюдая за мной с некоторым удивлением. Он усмехнулся и, подняв руку, пощёлкал в воздухе пальцами.

– Эй, Машка? Что с тобой? Чего, говорю, там важное у тебя? В любви, что ли, собралась признаваться? Чего молчишь‑то?

Видимо, я так сильно изменилась в лице, что Вебер сразу всё понял. Его лицо вытянулось, и он исступленно замер на месте, ошеломленно меня разглядывая.

– Маш, ты что, серьезно, что ли?..

– Представь себе, – прошептала я.

– Маша…

– Послушай, Саш, – не давая Веберу начать, ответила я. – Я… не хочу становиться для тебя обузой. Я не хочу, чтобы ты думал, что я тебе собираюсь жизнь усложнить и так далее… Я просто не хочу, чтобы между нами была какая‑то недосказанность. Тем более… такая серьёзная. Я посчитала, что это будет нечестно по отношению к тебе, если… я не скажу тебе, что… что я уже много лет люблю тебя. Вот.

Я выдохнула. С облегчением и тоской. Мне вроде бы как стало полегче – с одной стороны, а с другой, мне, если честно, хотелось навзрыд разрыдаться.

Вебер молча смотрел на меня. Его каре‑зелёные глаза искрились каким‑то пониманием, что ли. Не знаю. Знаю, что взгляд потеплел. Словно бы печаль, которая его давненько мучила, как‑то отступила. Впрочем, под натиском таких чистосердечных признаний всё что угодно на задний план отступит.

– Маша, Маша…

Вебер подошёл ко мне. Он обхватил ладонями моё лицо и посмотрел на меня так, как никогда раньше не смотрел: строго, но с той теплой, внимательной нежностью, которую я и не надеялась, что мне когда‑нибудь кто‑нибудь адресует. Тем более Вебер… Разве… он что‑то чувствует ко мне более сильное, чем нечто братское, дружеское?.. Я поверить в это не могла.

– Моя Маша… Моя дорогая Маша, вот уже пять лет моей жизни я делаю всё, что в моих силах, чтобы лишний раз не думать о тебе. Не прикоснуться, не сделать неосторожного шага, попытки, которые приведут меня к тому, что я упаду в эту… пропасть, а потом оттуда не вернусь. У меня никогда такого не было. Ни с кем. Никогда и не будет, я уверен. Я люблю тебя так, как никого никогда бы не смог полюбить. И твоё признание для меня – это самое большое счастье в моей жалкой жизни, как и ты сама, птенец.

Я обомлела. Слёзы счастья полились из моих глаз, улыбка расцвела на губах.

– Ты любишь меня… Я и не надеялась на это… Никогда не надеялась…

Вебер прижал меня к себе. Как близки мы были… От него пахло табаком, ночным ветром, костром. Меня вдруг всю словно бы пережало. Близость с Вебером всегда действовала на меня так, словно бы я ныряла куда‑то глубоко, на дно… На дно самого горячего озера на свете.

Сдерживая дурацкую улыбку, я нервно втянула в себя воздух и опустила лицо. Теперь я видела лишь его кожаную броню, перетянутую на груди крепким ремнем.

Вебер коснулся шершавыми пальцами моего подбородка. Он был по‑прежнему в перчатках без пальцев. И вообще, был всё таким же. С чего ему меняться? Таким я его и запомню навсегда: со смуглым лицом – по мне, так невероятно красивым, – легкой улыбкой, самой ободряющей на свете, с взъерошенными тёмно‑каштановыми волосами, отросшими и всегда придающими Веберу какой‑то героический вид.

Я подняла лицо, глядя на Вебера. В его бесконечно любимые мной каре‑зеленые глаза. Он едва заметно улыбнулся, провёл пальцем по моей щеке, наклонился и поцеловал меня. Сокрушительная волна обжигающего счастья закрутила меня, закрутило моё сердце, горящее любовью. Господи, неужели это не сон?..

***

Ночь расплылась глубоким покрывалом, укутала узкие улочки, легла на крыши старинных зданий, впитала в себя запахи всех ныне погашенных костров, а ещё готовящейся еды и пороха.

Комендантский час на нашей улице уже давным‑давно отгремел, а в Москве сложно договориться со стражами порядка. Хочешь гулять – гуляй хоть всю ночь, но там, где разрешено, а где не разрешено – извини.

Я глубоко вздохнула, продолжая смотреть сквозь окно на тёмный переулок. Хорошо, что здесь не горели фонари. Я устала от света, тем более от этого неприятно‑рыжего, въедливого и раздражающего.

В комнате позади меня тоже во всю силу господствовали сумерки. Я находилась всё там же, в гостиной старой квартиры. Вебера не было, он пошёл выгуливать собак. Я немного нервничала, потому что мне казалось, что он задерживается.

Время уже двенадцать.

Я постучала пальцем по разбитому подоконнику, проследила взглядом за витиеватыми линиями трещин, разросшихся в твёрдом слое белой краски. В этот момент я услышала страшный звук – рёв многочисленных моторов и крики людей. Слетев с подоконника, я вгляделась в окно.

Внутри меня всё вымерзло. Я знаю, чьи это были машины, чьи мотоциклы, чья черная форма… Я знаю.

– Бест, – прошептала я. – Как он нашёл нас?..

Словно вторя моим мыслям, дверь позади меня скрипнула. Я резко обернулась, так резко, что у меня мгновенно закружилась голова, а перед глазами всё расплылось. Моё сердце замерло, кровь застыла в жилах, и сама я вся похолодела от волнения.

Вебер вернулся.

Он тихо зашёл в комнату, закрыл за собой дверь. Как и я, видимо, предпочел остаться в полумраке, потому что даже не сделал попытки включить свет. Некоторое время он молча стоял у двери совершенно без всякого движения, смотрел на меня. А я смотрела на него в ответ.

– Даже предположить не могу, как они нашли нас. Но если они заехали сюда без всяких проблем в комендантский час, то убежать так просто у нас не получится. Маша, оставайся здесь. Никуда не уходи. Я приду позже.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Вебер, заметивший мое состояние, подошёл ко мне и нежно поцеловал в лоб.

– Всё будет хорошо. Доверься мне.

Я снова лишь молча кивнула. Проводив Вебера взглядом, я застыла в сумрачной комнате, готовясь к худшему и не в силах поверить, что всё это сейчас происходит с нами.

Как так случилось?

Я опустила взгляд и посмотрела на свою руку, где некогда до недавнего времени был вшит датчик Адвеги. Зажмурилась, прикусив губу до резкой боли.

– Я не вернусь, – твердо прошептала я.

Послышались выстрелы и голоса. Всё, что могло копиться у меня внутри, вышибло одним ударом страха за Вебера. Но я не успела даже подумать о том, где он может сейчас быть, когда дверь в комнату начали выламывать.

Я, дрожа и холодея, попятилась к дальней стене. И даже не успела до неё дойти. Дверь распахнулась, и головорезы Беста в черном одеянии и в масках, с оружием наперевес заполнили комнату, словно тараканы. Они сразу обнаружили меня. Яркий свет фонариков заставил меня поморщиться. Подхватив меня под локти с такой силой, что я завыла от боли, они вывели меня из комнаты в коридор.

– Отпустите её, – велел знакомый до боли голос. Мои локти и предплечья тут же стали свободны, и, не удержавшись на ногах, я упала на пол. Поднялась с трудом, но сразу.

В коридоре царила полутьма. Люди Беста стояли по стенам, не двигаясь и держа наготове оружие. Он сам стоял напротив меня. Не так далеко, но и не близко.

Его лицо было всё тем же. Таким же властным, исчерченным шрамами, красивым. Он был в своём черном плаще с капюшоном и смотрел на меня, чуть склонив голову.

– Вот мы и встретились, Мари, – сказал он хрипло. – А я уже боялся потерять тебя.

– Что тебе от меня надо, Бест? – в отчаянии спросила я, ощущая, как по моим щекам текут слёзы.

– Всего лишь твоя кровь.

Мужчина улыбнулся, а я судорожно покачала головой.

– Я не вернусь в Адвегу! – выкрикнула я, сжимая ладони в кулаки. – Никогда не вернусь!

Бест легко пожал плечами.

– Ты же понимаешь, что тебя никто не будет об этом спрашивать, Мари. – Мужчина вытянул руку по направлению ко мне. – Идём. Я оставлю Веберу жизнь, если ты сама пойдешь со мной.

Кровь отлила от лица, и сердце ухнуло куда‑то вниз.

– Он у тебя?.. – онемевшими губами прошептала я, но Бест не успел ответить.

– Не шути так, Бесстужев.

Бест резко обернулся, все его люди мгновенно вскинули оружие. Я отступила на несколько шагов к стене и увидела чуть дальше по коридору Вебера. Он был весь увешан гранатами, как и его собаки.

– Один выстрел, и мы все тут поляжем, так что не советую, – сказал Саша.

Я выдохнула, едва не рассмеявшись – у него всегда был какой‑то план, он всегда обязательно что‑нибудь придумывал! В любой ситуации.

– Опустите оружие, – с ненавистью процедил Бест. Он смотрел на Вебера, не спуская глаз. – Вебер, Вебер… Ты думаешь, что всё так легко тебе сойдет с рук, да? Ты, между прочим, убил моего человека. Спольников был ключевым звеном…

– Да мне плевать, кем этот урод там у тебя был, – рявкнул Вебер. – Я сюда пришел не за этим. Прежде всего я хотел поговорить с тобой.

– Со мной? – в некотором удивлении улыбнулся Бест. Он приподнял бровь, затем сложил руки на груди, не спуская глаз с Вебера. – С чего бы это нам с тобой говорить? Ах да, мои люди докладывали, что ты уже неоднократно за последние несколько лет рвался на разговор со мной в мою резиденцию. В последний раз тебе чуть ногу не отстрелили, насколько я знаю…

– Артём, Аня жива, – сказал Вебер.

Бест словно бы дёрнулся от удара током и сразу замолчал. Он уставился на Сашу каким‑то непонятным, мутным взглядом, губы его вдруг превратились в тонкую линию, и сам он весь как будто бы сжался в комок.

– Не смей.

– Сова на ветке оливкового дерева, – сказал Вебер что‑то непонятное, и глаза Беста вдруг распахнулись, даже руки задрожали.

– Откуда ты знаешь? – только и смог прошептать он.

– Она сказала, что только если я тебе скажу про ваш с ней знак, ты поверишь мне, что я говорю правду. – Вебер прищурился, глядя на Беста. – Так вот тебе правда, Артём – Гобыль не убивал Аню. Она жива.

– Как это возможно? – спросил Бест с каким‑то надломом. Он вдруг превратился из жуткого властителя в несчастного мужчину, побитого жизнью. Всего за несколько минут. Сложно было поверить в такую метаморфозу…

– Ты же знаешь, что я девять месяцев провел на шахтах Гобыля под Дмитровом. Аня сама меня нашла там. Она иногда приходит на шахты кормить пленных и рабов по своему теплому сердечному решению. Гобыль её пускает. Если бы знал, что мы знакомы – не пустил бы. – Вебер прищурился, глядя на Беста. – Она сама меня нашла. Когда я увидел её, думал, что у меня там крыша окончательно поехала.

– Этого всего не может быть, – закрывая руками лицо и начиная ходить из стороны в сторону, сказал Бест. – Не может быть… Где же он её держит? Как она жила всё это время? Где?..

– Они живут в Дмитрове. В хороших условиях. Это всё, что я знаю. Но Гобыль, конечно, неустанно следит за ними – не сбежать.

– За ними?

– Твоему сыну уже пять лет, – сказал Вебер.

Бест качнулся в сторону. Кто‑то из его людей хотел подойти к нему, но он отмахнулся. Некоторое время он стоял, уперев руку в стену и глядя куда‑то в пол.

– Продолжай, – просто сказал он через некоторое время.

– Аня передала мне письмо для тебя. Там нарисована сова на ветке оливкового дерева. Письмо я не читал – не знаю, что там. Хотел передать тебе, Аня велела только из рук в руки, потому что доверяет она только мне. Но встретиться с тобой за эти несколько лет оказалось мне не под силу. Ты сам знаешь.

– Где письмо?

– У меня в кармане, – сказал Вебер, не спуская взгляда с Беста.

Тот обернулся ко мне и сказал.

– Иди, Мари, возьми письмо и принеси мне.

Я посмотрела на Вебера, тот кивнул, и я сделала так, как просил Бест. Я подошла к Веберу, мы тихонько улыбнулись друг другу. Саша передал мне письмо, и я направилась к Бесту.

Тот выхватил его дрожащей рукой и, облокотившись на стену, развернул.

– Это её почерк, – прошептал он, улыбаясь так, словно уже много лет не улыбался. Глаза его горели. Он читал строчку за строчкой, пока его глаза не заполнились слезами.

Никогда бы не поверила, что увижу Беста таким.

Время затянулось. Не знаю, сколько прошло. Я уже тихонько подобралась к Веберу и стояла возле него. Наконец Бест вздохнул, сложил письмо и убрал к себе. Он выпрямился и посмотрел на Вебера, потом на меня.

– Я даже не знаю, что сказать, – произнес он.

– Прекращай всё это, Артём, – сказал вдруг Вебер совсем обычным голосом, будто бы разговаривал с товарищем за кружкой пива. – Ты мучаешь и убиваешь людей. Не знаю, что написала тебе Аня, но ей бы это не понравилось. Твоя месть Гобылю и всему миру – это не тот путь, по которому стоит идти. Вашей целью с Аней было лекарство и спасение жизней людей, а не наоборот. Ты же сам это знаешь.

– Я знаю, – спокойно ответил Бест. – Но темнота разъедает, а боль сводит с ума. Ныне всё будет иначе. Как бы там ни было. Теперь же у меня есть другие дела – я должен вытащить Аню и моего сына из лап Гобыля. – Бест посмотрел на Вебера и улыбнулся ему. – Я перед тобой в долгу, Саша. Так и знай. А ты, Мари, надеюсь, когда‑нибудь простишь меня.

Бест скользнул по мне взглядом, затем развернулся и, дав своим людям приказ уходить, покинул коридор гостиницы.

Через десять минут мы с Вебером остались в полутемном коридоре гостиницы совсем одни. И стояли здесь обнявшись до тех пор, пока старинное здание снова не наполнилось умиротворяющей тишиной.