Глава 7

Дана

Весь вечер Дашка дуется. Делает вид, что занята, гремит посудой, отвечает односложно, будто не с отцом разговаривает, а с соседом по коммуналке. Герман тут, кстати, тоже не образчик покладистости. На нем где сядешь — там и слезешь. Осознав, что Дашка принципиально его игнорит, он прекращает все попытки наладить контакт и, как ни в чем не бывало, переключается на дела по дому. Вот уж за чем мне удивительно наблюдать! Раньше Файб не проявлял никакого интереса к быту, а тут то ли покупка собственной недвижимости так на него подействовала, то ли разговор о разводе, но он засел за ролики на ютьюбе, посвященные плюсам и минусам септиков полного цикла. Казалось бы, где такие приземленные вещи, а где Герман — но вот ведь. Смотрю — и своим глазам не верю.

Даша пыхтит, Герман мастерски не замечает неудобных ему эмоций, погруженный в происходящее на экране. А у меня от того, что все так, болит голова! И пусть мысленно я на стороне Даши, встать на ее сторону не спешу. Решив еще в самом начале не лезть в их с отцом отношения, я последовательно придерживаюсь этой линии все время нашего брака.

Когда мы, наконец, заканчиваем с приготовлениями к завтрашнему празднику, я чувствую себя абсолютно опустошенной. Но гораздо больше готовки меня выматывает их тихое противостояние. Я просто не представляю, как они подчас неделями в нем живут. На расстоянии это еще куда ни шло, но под одной крышей — просто какое-то сумасшествие!

Привожу себя в порядок. Стараясь сильно не задерживаться в ванной, намазываюсь кремами, натягиваю самую несексуальную пижаму из имеющихся и возвращаюсь в спальню. Там царит полумрак. Герман роется в гардеробе. У него все по-военному четко. У меня — полный бардак, я еще не настроилась на то, чтобы все развесить на плечики, да и… Зачем? Если один черт от него уходить собралась?

Я-то собралась, да, но Герман ведь не отпустит! А если я перестану быть удобной и покладистой?

— Зря ты так с Дашкой, — замечаю в тишине комнаты.

— В каком смысле? — в жестком голосе Германа проскальзывает металл.

— В прямом. Ты же видишь, как для нее важна эта встреча со Столяровым.

— Для нее? Или для тебя?

— Да плевать мне на этого парня, боже! Хватит меня сравнивать с…

— Я ни с кем тебя не сравниваю. Ты несравненна.

Ага. Как бы ни так. Порой я думаю, что, возможно, Герман сам не понимает, как его травмировала измена Дашкиной матери. В противном случае он бы не был таким ревнивым!

— Гер, она уезжает. Через пару недель ее здесь не будет. То есть шансов, что у них что-то получится — ноль. Будь мудрее.

— Она несовершеннолетняя.

Я чувствую, как напрягается пространство между нами.

— Тем более. Ничего ей не обломится. Дашка это поймет и смирится. А так она тебя во всех своих бедах сделает виноватым. Неужели не ясно?

Файб садится на кровать. Задумчиво склоняет к плечу голову.

— Ты сейчас на чьей стороне? — спрашивает глухо.

— На своей. Не люблю, когда в доме такая давящая атмосфера.

— Именно поэтому ты сказала Диме, что хочешь развестись?

Холодею.

— Это тут при чем?

— При том. Я, может, и стерплю очередной твой заёб, а вот детей в это втягивать необязательно.

Тут я сдуваюсь в один момент. Кажется, у меня даже подскакивает давление. В ушах шумит. Проблемы с Дашей отходят на задний план. Кто сказал, что это будет легко? Легко не будет! А у меня совершенно нет сил с ним воевать. Вот черт. Может, зря я вообще в это влезла? Думала, меня хоть брат поддержит. Он же целиком и полностью на стороне Файба. И что теперь? Одной против всех идти?

Отведя глаза, натягиваю одеяло и отворачиваюсь к окну.

— Я не услышал ответа, Дана. Тебе нечего сказать?

— Просто не знаю, каких ты ждешь ответов.

— Что ты меня поняла! — сильные цепкие пальцы мужа впиваются в мой подбородок и поворачивают к себе лицом. Утопаю в бушующем в его глазах шторме. Гибну!

— Поняла, — бурчу и головой трясу в попытке избавиться от его рук, от этого наваждения…

— Никакого развода не будет. Оставь эти мысли.

И действительно. Мне от него не уйти…

Меня охватывают и злость, и облегчение, и ненависть, и желание. Файб вообще будит во мне столько чувств, что мне кажется подчас — я с ними не справляюсь.

— Мы вообще про Дашу говорили! — нелепо съезжаю с темы.

— А… — Герман проходится пятерней по густым волосам. — Даша… Что ты там говорила? — хмурится, лаская мою скулу большим пальцем — туда, сюда.

— Что ты мог бы пойти ей навстречу, — шепчу я. — И позвать Лешу. Всех же зовешь, Гер!

— Так и быть, — он криво улыбается, настойчиво переворачивая меня на спину. — Дам тебя шанс меня убедить.

Во рту мгновенно пересыхает. Я понимаю, чего он опять добивается.

— Перестань! Мы же только вчера…

— И что? Давай, сделай мужу хорошо, глядишь, он размякнет, подобреет, м-м-м, Зимушка?

Чувствуя, как в теле зарождается стремительный отклик, кошмарно на себя злюсь! Будто на нем белый свет клином сошелся!

— Нет, Гер. Нет! — рявкаю я, ударяя его по рукам.

— Почему?

Хороший вопрос. Потому что я рядом с ним ощущаю себя безвольной амебой?! Во мне живет бредовая мысль, что произошедшее несчастье стало своеобразной платой за удовольствие. В конце концов… За все ведь надо платить!

Или все же нет? Сейчас столько противоречивой информации! Послушать психологов — так они утверждают, что это все брехня. А наш страх — результат глупых родительских установок.

— Отстань. Я же говорила, что у меня месячные!

— Да пофиг, — отмахивается Герман, дергая пуговицы на моей рубашке.

— Мне не пофиг! Ты вообще знаешь, какие у этого могут быть осложнения? Я бесплодной могу остаться из-за твоей похоти! — меня несет, хотя это все — бред чистой воды. Не то, что могут быть осложнения. А то, что именно это меня останавливает.

Файб застывает, нависая надо мной. Его красивые холодные глаза чуть сощуриваются. После чего он медленно отстраняется, усаживаясь в ногах. Одной рукой опускает вниз резинку боксеров, второй достает полностью готовый член. Поглаживает его несколько раз под моим примагниченным к нему взглядом, манит пальцем. А как только я, будто болонка на привязи, подаюсь вперед, лениво роняет:

— Ты же, надеюсь, еще не забыла, что есть другой способ?

После чего, не дав мне опомниться, жмет на затылок и, не оставив выбора, погружается в рот. Это абсолютнейшее безумие. В котором, к слову, я виновата сама. Не соврала бы насчет месячных — этого бы не случилось. А так… Резко, неумолимо, даже зло! И, черт его дери, все равно сладко, до красных пятен перед глазами. И ноющей боли между ног.

— Вот так, да… Хорошо. Давай…

Я задыхаюсь, его ладонь соскальзывает на мое горло, в котором ни на секунду не останавливается движение. Слезы катятся по щекам. Мне кажется, я сейчас просто умру. Глаза в панике распахиваются, глядя в его, и тут, наконец, все заканчивается. Он заливает всю меня. Я уверена, что нарочно. Так он метит, так он дает понять, чья я самка. Когда ты любишь, эти метки — гордость. Когда пытаешься разлюбить — унижение, и ничего больше…

Бросаю на мужа полный ненависти взгляд. Смешно, учитывая тот факт, что в этой ситуации я ненавижу лишь себя и свою слабость. С детства ненавижу. Сильным людям живется проще. И я так хотела тоже стать сильной, боже… Сначала — чтобы стать ему под стать. Потом… Чтобы найти в себе силы со всем покончить. А теперь — чтобы начать новую жизнь. Но так и не смогла.

Отдышавшись, убегаю в душ. А когда возвращаюсь — Файб спит сном младенца! Вот это нервы у мужика — обалдеть. Думаю даже его растолкать. Напомнить, что он не выполнил обещанного. В смысле — не позвонил Леше. Но я так раздавлена и опустошена, что просто ложусь на свой край кровати, прикрываю глаза и тут же сама отрубаюсь.

Утром мы с Германом практически не пересекаемся. Я даже пяти минут не могу урвать, чтобы обсудить случившееся и донести до него, что для меня это ненормально! Я хлопочу в кухне, а Герман возится во дворе. Рубит дрова для очага и мангала. О чем-то деловито переговаривается с Димкой… В общем, и дальше разыгрывает семейную идиллию.

Дашка появляется на кухне чуть позже, в толстовке с капюшоном, нахохлившаяся, но уже не такая колючая, как накануне. Сон сгладил острые углы, но обида никуда не делась — на отца она все так же косится, презрительно задрав нос.

— Доброе утро, — бросает она мне, наливая чай.

— Доброе, — отвечаю я, глядя в окно, за которым так ярко искрится снег, что глазам больно. Воздух за стеклом кажется плотным, звенящим. Такую зиму я даже люблю. Жаль, далеко не все дни настолько погожие. Этот — скорее исключение.

К обеду начинают подтягиваться гости. Машины одна за другой останавливаются у ворот. Дом наполняется людьми и шумом, и в этом есть нечто почти забытое — ощущение жизни, в которой есть что-то еще, кроме всепоглощающей боли.

Мы с Дашкой до последнего не знаем, позвал ли Герман Лешу. Точней — она-то точно думает, что нет. А я маюсь в неизвестности. Впрочем, это длится недолго, потому что Алексей довольно-таки пунктуальный.

Завидев его, Даша тихонько взвизгивает:

— Ты чего не предупредила, что он будет?! — возмущается, ткнув меня в бок. — Я как страшила! Пойду хоть губы накрашу.

— Тебе это не поможет! — рявкает подслушавший нас Димка. Но Даше на его ремарки плевать. Она счастлива! Бежит к себе, но на полпути передумывает и несется к Леше, чтобы помочь тому пристроить куртку. Из кухни мне хорошо видно, как она суетится. Я с любопытством на них пялюсь, помешивая салат. И тут вдруг ловлю на себе взгляд Алексея. Короткий, внимательный. Не наглый, а скорее изучающий. Я закусываю щеку. Он, словно спохватившись, отводит глаза, но уже вроде как поздно. Весь вечер потом я ищу в толпе его подтянутую фигуру, чтобы посмотреть — не продолжает ли он на меня зыркать.

— Ой, Дануш… Какие хоромы, а?! Красота! Тебе все наши бабы завидуют, — смеется Нина Юрьевна — жена прапора, с которым Герман здесь отлично сработался. — Вот, это вам конвертик в подарок. У нас выбор — сама знаешь, какой. Решили не дарить ерунды, а денежка всегда пригодиться, правда?

— Спасибо большое, Нина Юрьевна. Конечно.

— Ой, да Ниной меня называй, что ты как неродная… Вы еще совсем мебели не покупали?

— Только кровать.

— О, ну… В супружестве это главное! — опять хохочет. Я краснею, вспоминая о том, что та кровать уже видела. Разве не удивительно, что после всего, чему меня научил Файб, я до сих пор не разучилась краснеть? Этот мужчина меня конкретно испортил.

— Стол нужен первым делом. Стулья…

Для праздника Герман где-то раздобыл древние столы-книжки. Но ведь надо думать о будущем. Или нет…

Праздник идет своим чередом. Мужчины спорят о рыбалке, кто-то обсуждает службу, кто-то — в который раз подорожавшие стройматериалы. Женщины смеются, греют руки о кружки с чаем, обсуждают недавний вылет и дела части. Герман в своей стихии — уверенный, собранный, компанейский. Его уважают, к нему прислушиваются. И невольно я тоже оказываюсь в центре внимания, потому что он от меня буквально не отрывается. То на талию руку положит, то на бедро. То к телу меня притянет будто невзначай в разговоре. То по плечу погладит. Я принимаю эти знаки внимания со спокойным достоинством. По крайней мере, стараюсь. Помогает то, что хотя бы женщины воспринимают меня как отдельную личность, а не как бесплатное приложение к мужу. У многих присутствующих есть дети-школьники, для которых я — безусловный авторитет.

Дашка почти не отходит от Алексея. Смеется громче обычного, задает вопросы, спорит. Он слушает ее внимательно, без снисхождения, обычно свойственного взрослым мужчинам по отношению к молоденьким девушкам, и Дашку это наверняка подкупает. В какой-то момент они оказываются рядом со мной.

— Спасибо, Дан. Такой праздник… Все тепло, по-домашнему... Классно.

Дашка фыркает.

— Это все мангал!

Я игнорирую ее подкол.

— Спасибо… — отвечаю, но развить тему не могу, потому что практически тут же к нам присоединяется Герман и закидывает руку мне на плечи. Это тоже довольно привычный жест, но сегодня в нем мне чудится больше демонстративности, чем искренней нежности. Не знаю как, но я чувствую, что Столяров тоже это замечает.

— Уже уходишь, что ли?

— Нет! — возмущается Даша.

— На самом деле, да. Как раз говорил Дане, какой замечательный праздник ей удалось устроить.

— Нам, — поправляет гостя Дашка.

— Конечно, — послушно исправляется тот.

— Уже все понемногу расходятся, — кивает Файб. — Давай, осторожно там, не гони! — постукивает Лешу по плечу и отходит, утаскивая меня за собой.