Глава 10

Дана

Находясь между сном и бодрствованием, не сразу понимаю, что телефон действительно звонит. Вскакиваю. Голова кружится. Ни капли не сомневаясь, что это Герман, хватаю трубку. Но звонит вовсе не он, а мамина соседка, которой я перед отъездом на всякий случай оставила номер.

— Мне очень жаль, Дана. Но ты сама понимаешь, это был лишь вопрос времени.

— Да, — ошалело шепчу я в трубку, пытаясь как-то осознать, что моей матери больше нет.

— Возиться в морге с ней долго не будут. Им оно на кой? Я пройдусь по соседям, какую-то копеечку соберу, но…

— Деньги не проблема, — хриплю.

Соседка еще что-то говорит. Но ее слова проходят мимо, скользя по поверхности сознания, и совершенно не проникают вглубь. Умерла — это же про кого-то другого? Про стариков там или…

— Мы не знаем, сколько она так пролежала. Может, день, может, два… Вызвали скорую, но что толку?

Я слушаю, киваю, вспоминаю, что мать вообще-то терпеть не могла врачей. И «всю эту суету», как она ее называла.

— Так тебя ждать? Или нет? Билеты, поди, дорогущие…

Растираю переносицу. Лидия Петровна права. Наверное, это было ожидаемо. Так почему я оказалась совсем к тому не готовой? Сажусь. И опять встаю. В теле появляется странная ватная тяжесть. На том конце связи от меня ждут каких-то распоряжений, а я вообще не могу собраться.

— Да, конечно. Кхм… Прилечу первым же рейсом. Что еще? Я по этому номеру могу скинуть деньги на расходы? Да? Отлично. И спасибо вам, что вообще этим занимаетесь.

— Ну, что ты, Даночка! Все же мы под богом ходим. Уж как не любили мы Ирку за пьянки, а жалко бабу, как ни крути… Молодая же совсем. Тебе это сколько?

— Двадцать пять.

— Ей, значит, немного за сорок. Ужасно, говорю же.

Прощаемся, потому что говорить больше не о чем. Первым делом перевожу Лидии Петровне деньги с припиской «на похороны». Тупо на нее пялюсь. Тру глаза, трясу головой в нелепой надежде, что это — кошмарный сон. Но нет, где там?

Надо позвонить Герману! Он точно знает, что делать. Пальцы сами находят его номер. Гудки идут один за другим. Но он не берет.

Я пробую еще раз до него дозвониться. И еще. Телефон, будто издеваясь, продолжает гудеть. В душе поднимается бессильная злость. Конечно. Так всегда, когда он нужен — хрен до него дозвонишься. Да, я понимаю, у него такая работа. На высоте, на которой Герман летает, связи, конечно, нет. Да и в целом там не до разговоров. В глубине души я даже, наверное, понимаю, что неправа. Но это понимание сейчас не имеет никакого значения.

Меня накрывает злость. Глухая, вязкая, почти истеричная. Ну какого черта опять?! Почему именно сегодня? Если бы он был рядом — как бы легче было это все пережить! Как минимум я бы знала, что делать, а не теряла впустую время, прокрастинируя, вот как сейчас.

Отбрасываю телефон на стол. Руки дрожат, тело трясется. Пытаюсь успокоиться. Ладно. Хорошо. Значит, сама. Может, так даже лучше. Пора привыкать самой, так?!

Для начала надо сообщить Димке. Но как? У них ограниченный доступ к телефонам после отбоя. Делать нечего. Надо ехать. А с Дашкой как быть? Будить? Впрочем, ей-то что до моих бед? Пусть спит.

Быстро собираюсь, вызываю такси. А уже в нем, по дороге к училищу, покупаю нам с братом билеты. Кампус спит. Приходится потрудиться, чтобы добудиться караульного. Тоже мне вояки.

Димка ждет меня, меряя шагами коридор.

— Что случилось?

Я рассказываю, как в детстве прижав брата к себе.

— А я тут при чем? — нахохливается этот придурок.

— Дим, ну это же все-таки наша мать.

— Не смеши! И кстати, ты почему одна, где батя?

— Занят он. Как всегда… Давай, Дим, собирайся… У нас скоро самолет.

Дима округляет глаза. Сводит брови и, упрямо набычившись, заявляет, что никуда не поедет. Что он ее ненавидит. Что она испортила ему жизнь. Что он в связи с ее кончиной вообще ничего не чувствует. Даже жалости.

И самое смешное, что мне нечего ему возразить. Часть меня его даже понимает. У меня тоже довольно сложные чувства по отношению к матери. Слишком много у меня к ней претензий. Ведь у меня ни детства нормального не было, ни дома… Не зря же я сбежала. И родительских прав ее лишила не зря. Но почему-то, когда я ехала в том такси, вспоминалась не вся эта жесть… А то, как она однажды принесла мне пирог, когда я болела. Как гладила по голове, неловко, будто не зная, имеет ли право. Как смеялась, когда у меня что-то получалось. И как в первом классе мы отметили мою первую двойку покупкой мороженого.

— Дим, — говорю я тихо. — Ты потом, когда повзрослеешь, не простишь себя, если сейчас не поедешь.

Он, конечно, спорит. Злится. Замыкается. А я упрямо доказываю, что это тот гештальт, который нужно непременно закрыть, раз я один черт уже потратила деньги на билеты. Кстати, невозвратные. Как это ни горько, именно этот аргумент перевешивает чашу весов в мою пользу. Димка нехотя соглашается. Мы задерживаемся лишь для того, чтобы написать заявление на имя директора о том, что забираю Димку с такого-то по такое-то. Вторую дату, следуя подсказке прапора, не ставлю. Бог его знает, до какого числа мы задержимся. Да и в целом… Сразу после едем домой.

Дом встречает нас предрассветной тишиной. Стоит войти, взгляд цепляется за стол у окна, который прекрасно просматривается от двери.

Накатывает дикая усталость. Слишком много всего случилось. Слишком внезапно все это произошло. И больно.

Иду в спальню, открываю шкаф, начинаю бездумно складывать вещи. Руки машинально что-то делают. Голова гудит. Где-то в глубине сознания бьется мысль: Герман должен быть здесь. Он должен знать. Он должен… Но у него куча неотвеченных от меня, и я не нахожу в себе сил набрать его хотя бы еще один раз. Захочет — перезвонит. А я больше не хочу унижаться.

Стягиваю волосы резинкой. В родных краях наверняка теплее. Что надевать, что с собой брать — понятия не имею. А еще же, наверное, надо бы снять гостиницу. В памяти свежи воспоминания о том, как выглядел когда-то наш дом. Вряд ли за пять лет, что я в нем не появлялась, картина улучшилась. Мы же с Димкой успели привыкнуть совсем к другому.

Катя за собой небольшой чемодан, выхожу в гостиную, по которой, пытаясь кому-то дозвониться, нервно вышагивает брат.

Хотя почему кому-то?

— Дим, он не ответит. Пойдем. Там машина уже подъехала.

— Ты опять какой-то херни наворотила?

Прикрываю глаза. Что сказать? Смотря докуда отматывать этот клубок. Наверное, в глазах Германа я выгляжу настоящей шкурой. Он чувствует себя задетым и преданным… Я же помню этот его взгляд!

Нет-нет, об этом пока лучше не думать.

Господи, ну почему все одно к одному? За что, а?

— Дана, блядь! — рявкает мелкий. — Ты чего?! Совсем, что ли?!

Обхватываю Димку за плечи. Прижимаю к себе.

— Хватит! — хриплю. — Пожалуйста, Дим… Не сейчас.

Думаю, выгляжу я совсем жалкой, потому что тот неожиданно быстро сдувается. Бурчит что-то себе под нос. Трет виски. Но больше ни в чем меня не обвиняет. Просто смотрит всю дорогу до аэропорта. И звонит отцу. Опять и опять. Без толку.

Я же решаю написать Герману сообщение. В конце концов, мы взрослые люди.

«Умерла мама. Летим в К* прямым рейсом в 6:40. Дима со мной. Не смогли тебе дозвониться».

Последнее предложение стираю, ибо это очевидно — достаточно заглянуть в журнал вызовов. Я все делаю правильно, потому что в аэропорту толком нет связи. И по факту то была моя последняя возможность как-то объяснить мужу наше внезапное исчезновение.

— Голодный? Можем перекусить. До самолета еще достаточно времени.

Дима, набычившись, качает головой — нет. Я пожимаю плечами. Самой мне тоже кусок не лезет в горло. Сажусь рядом, устремляя взгляд в окно, из которого открывается панорамный вид на взлетную полосу. Так странно… У нормальных людей аэропорты обычно ассоциируются с чем-то приятным. Например, с отпуском и предстоящими приключениями. А у меня и тут все через жопу.

Цепляюсь взглядом за разметку, чтобы зацепиться хотя бы за что-то. Вокруг телетрапа снуют люди в форменных светоотражающих жилетах, в кафе за спиной оживает кофе-машина, бегают дети… И будто нет в этом мире ни смерти, ни развода, ни дурацких решений вроде противозачаточных таблеток в ванной.

Я же чувствую себе роботом, у которого что-то перегорело внутри после мощного скачка напряжения. Димка сидит рядом, сжав челюсти, и делает вид, что ему всё равно. Его истинное состояние выдает судорожно дергающийся нерв под глазом. Я замечаю это и отвожу взгляд, будто подглядев что-то запретное.

А минут через сорок мы поднимаемся на борт. Механически нахожу своё место, хочу убрать чемодан на полку, но Дима выхватывает тот из моих рук и, окинув меня полным презрения взглядом, делает это сам. Ну, ладно. Он прав. Я действительно не подумала, что не зря мы его воспитывали.

Застегиваю ремень. Прикрываю глаза. В голове бардак — морг, документы, гостиница, похороны, квартира... С чего начинать? Не имею ни малейшего представления. Как бы проще все было, если бы с нами поехал Герман. Я одновременно ненавижу его за молчание и отчаянно хочу, чтобы он появился, как всегда, чтобы избавить нас от всех бед.

Самолёт начинает рулежку. Меня укачивает. Я сутки не спала, и мои силы внезапно заканчиваются. Меня, как тяжёлым одеялом, накрывает усталостью. Засыпаю, кажется, еще до того, как мы отрываемся от земли. И это, пожалуй, единственный положительный момент за все это время.

Просыпаюсь, когда начинают разносить завтрак. Даже что-то в себя заталкиваю. А что не влезает — сметает Димка. У того аппетит — на зависть. Растущий организм. Подкрепившись, снова проваливаюсь в дрему.

Родные края встречают весной. Это даже смешно. Я ожидала серость, грязь, остатки снега. А тут уже трава.

Какая-то бесстыдная, чужая нормальность.

Первым делом мы с Димкой едем в гостиницу, потому что я не хочу, не могу сразу ехать в морг. Заселяемся быстро. Видимо, у нас на лицах написано, что держимся мы на честном слове. Затащив вещи, Дима плюхается на кровать и отворачивается к стене. Я стою посреди комнаты, понимая, что как бы мне ни хотелось к нему присоединиться, нет времени разлеживаться. Морг не будет ждать, пока я отдохну и соберу мысли в кучу.

Наспех приняв душ, переодеваюсь и, предварительно созвонившись с соседкой, которая все это время держала руку на пульсе, еду в морг. А там всё как в дурном кино. Холод. Слишком яркий свет. Запахи... Бр-р-р. Опознание.

Это однозначно моя мать. Только более измученная и исхудавшая. На фоне дистрофично худого тела пропитое лицо выглядит неестественно одутловатым, но это определенно она, да.

С чего накатывают слезы? Не знаю. Видит бог, эта женщина не была мне хорошей мамой. Но все же…

— Тише-тише, девочка, ну что ты? Пойдем, тебе еще справку о смерти получить надо бы…

У меня нет сил. И хорошо, что со мной Лидия Петровна, она все берет на себя, мне остается лишь ставить подписи в каких-то бумажках и платить.

— Ну, вот и все. Теперь бы поминки пережить… С квартирой уже придумала, что будешь делать?

— Продавать, — пожимаю плечами.

— Много за нее не выручишь, Дан. Наверное, догадываешься, в каком она состоянии.

— Не страшно.

— Ну, ты все ж хоть одним глазком на нее взгляни…

Как Лидии Петровне удается меня уболтать туда поехать — не знаю. Подъезд, кстати, выглядит вполне прилично — видно, недавно здесь, наконец, сделали ремонт. Дверь открывается тяжело. Ключ будто сопротивляется. Внутри абсолютное запустение. Даже в моих нерадостных воспоминаниях было лучше. Хотя я вижу, что соседи старались как-то привести это помещение в божеский вид. Например, вынесли мусор — я не вижу ни бутылок, ни консервных банок. И даже протерли полы, вон же — тазик и тряпки. Жаль, что все эти старания напрасны.

Меня накрывает мутной смесью стыда, отвращения, вины, ярости, жалости... А еще ужаса от того, что когда-то я жила здесь и считала это если не нормой, то где-то около.

Господи, как же хорошо, что в моей жизни появился Файб! Если бы не он, меня настоящей не было бы! Той меня, которая четко уверена, что достойна самого лучшего. И никак иначе. Он же спас меня! Вытащил из болота как раз тогда, когда я была близка к тому, чтобы сдаться и тупо в нем утонуть. Подставил плечо. И с тех пор я, оказывается, так привыкла, что мне есть на кого опереться, боже... Я так привыкла, что сейчас бы отдала все на свете, чтобы он оказался рядом.

Стоит додумать эту мысль, как за спиной раздается резкий скрип половицы. Я оборачиваюсь и не верю своим глазам. Потому что в дверях ожившей мечтой стоит Герман собственной персоной.