Глава 15

Тесть действительно приехал — уже на второй день, ближе к ночи. Без предупреждения, без церемоний. Замерли с ним, разделённые порогом… И я покачнулся, распахивая калитку шире и давая войти во двор.

— Морду бить будете?

Отхлебнул вискаря из горла бутылки. Босые ноги стыли на влажной от измороси тротуарной плитке, но это было даже забавно. Хоть какие-то ощущения извне.

— Как пойдёт, — окинув меня взглядом, пообещал тесть. — Но для начала хотел бы спросить — тебе не кажется, что всё это напоминает… чердак? 1

Я усмехнулся. Да, мне так казалось. И я даже надеялся на это. Ровно до тех пор, пока не узнал, кто был заказчиком Славки и не прочитал это грёбанное письмо.

— Нет. Вы меня, конечно, глубоко извините, папа, но мне это напоминает тупую месть избалованной принцесски, которая возомнила себя центром вселенной. И я даже догадываюсь, кто у нас там теперь новый прынц. Но мне насрать. Серьёзно. Даже наоборот, как-то знаете, — раскинул руки, и стараясь не раскачиваться слишком уж сильно, глубоко вдохнул, — дышать легче стало! Свобода, блядь. Сладкое слово свобода! — Голова резко закружилась, я опустил её, растирая лицо ладонью. — Ю-ху-у-у, короче, и всё такое. Пить будете? — Протянул ему бутылку, но он не взял.

— Может, в дом пройдём?

По дорожке шли молча, уже на входе я допил последние капли и зашвырнул бутылку в кусты.

— Тока у меня там малёха не прибрано… — и толкнул дверь.

Дома был мандец, потому что, вернувшись в тот вечер домой, я не придумал ничего лучше, кроме как схватиться за барный стул и раздолбать всё, до чего только смог добраться. Всю гостиную, короче, кухню и зеркальный гардероб в прихожке. А когда утром Нина попыталсь привести меня в чувство после почти двух бутылок вискаря, я послал её. Правда ещё позже, когда проспался, первым делом перезвонил ей, чтобы извиниться, но она и не обиделась, просто сказала, что будет ждать моего звонка, когда я буду готов к уборке. А так как всё это случилось всего-навсего вчера, то готов я ещё не был.

Тесть, хрустя осколками под башмаками, прошёлся по гостиной. Я, босиком по тем же осколкам, следом.

— То есть, искать ты её больше не будешь? — холодно уточнил он.

— Преследовать, вы хотели сказать?

— Это ты мне скажи.

— Тупой какой-то разговор у нас с вами, папа. Вы определитесь для начала, за наших вы или за ваших. А то на двух стульях сидеть, сам знаете, жопы не хватит. Точно вам говорю. — Невесело усмехнулся. — Пробовал.

Он развернулся. Посмотрел на меня внимательно… И полез во внутренний карман куртки.

— Вот, — протянул упакованный в зип-лок пакет конверт. — То самое.

— Воу-воу-во-о-оу… — почувствовав, вдруг, как остро, несмотря даже на порядком гашёное состояние, с новой силой вспыхнула во мне злость. Словно во всём была виновата эта бумажка. — Какая че-е-есть! Какое доверие! Сам опер Иванов лично даёт в руки деспотичному зятю улику против своей неприкасаемой дочурки! Чем заслужил такую честь, папа?

— Кончай выделываться, Дань! — строго одёрнул он меня. — Если бы я не засомневался в том, что всё это правда, я бы и не приехал. Но я не просто так сказал, что это напоминает мне чердак. Не ложится у меня это, понимаешь? — Похлопал себя по лбу. — Вот здесь не укладывается! Нахеровертить вы и оба могли, тут уж без базара, но либо я не всё знаю, либо вот это, — тряхнул письмом, — перебор даже для Маринки!

Помолчали. Тесть начинал злиться, и его можно было понять, он ведь действительно знал не всё. А я и не собирался говорить ему, что Славка нашлась, и что эпичную комедию с изменой, фактически, разыграла не она, а Маринка. Нахера переливать из пустого в порожнее? Достаточно, что это знаю я, и на этом всё кончено.

— Короче, — ещё раз протянул он письмо, — я хотел бы попросить тебя устроить экспертизу. Отпечатки, потожировые, расширенную почерковедческую — всё, что ещё возможно по этому образцу.

— Зачем? Я вам и так лучше любого эксперта скажу, что это она писала.

— Возможно, её вынудили?

— Зачем? Вы же понимаете, что прошло столько времени, что если бы это было похищение, то давно бы уже выдвинули требования. Но их нет. Потому что это она, точно вам говорю. Сама.

— Но тогда получается, что у неё действительно есть причины бояться тебя?

Я со вздохом опустился на усыпанный осколками диван. Тот самый, на котором мы были с Маринкой в последний раз. В тот самый раз, когда она сказала, что я ещё пожалею, что напросился на откровенный разговор.

— Я не знаю. Возможно не бояться, но ненавидеть. Например, за сына на стороне. Но вы-то чего так переживаете? Жива — и слава Богу. А если ещё и счастлива, как пишет, то вообще прекрасно. Радуйтесь. Преследовать я её точно не собираюсь.

Но в его руке по-прежнему настойчиво белел протянутый конверт. Я усмехнулся. Действительно опер до мозга костей — он не успокоится, пока не сделает в буквальном смысле всё возможное, пусть даже и бесполезное. И я нехотя, но сдался.

Но, к моему удивлению, Тимур поддержал тестя.

— Экспертизу действительно лучше провести, — аккуратно принимая письмо подтвердил он. — Особенно на фоне наших разыскных по этому иностранчику Густаву.

— Поясни?

— Это письмо вполне может быть контрмерой, Данила Александрович. Возможно, его цель — не столько связь с родителями, сколько попытка повлиять через них на вас, заставив прекратить любые попытки отыскать Марину Андреевну. Это письмо даёт основания теперь уже им требовать от вас, в том числе и через ментуру, оставить её в покое. И в этом случае будет нелишним убедиться, что писала она его действительно сама и находилась при этом в адекватном состоянии.

— Ты намекаешь, что ею мог бы управлять иностранчик?

— Не знаю, у нас же нет фактов, что речь идёт именно о нём. Он может быть вообще непричастен. Но в любом случае, ему могло бы быть выгодно, чтобы мы прекратили под него копать. Поэтому и исключить его вмешательство не мешало бы.

Это чёртов мазохизм, но у меня вдруг появилась надежда. Тонкая, призрачная, идиотская надежда на то, что Маринка не сама… Я даже завязал с бухлом, вызвонил Нину и велел ей пригласить в дом клинеров, чтобы убрались по максимуму.

Но экспертиза лишь подтвердила что, письмо писала Маринка: своей рукой, в привычной манере, в удобном положении тела и адекватном состоянии…

— Нуу… Можно пойти от обратного и вместо того, чтобы прекратить, наоборот, поднажать на поиски этого Густава, — деликатно отводя взгляд, предложил Тимур. — Он, возможно, ни при чём, но самый мутный во всей этой истории, и версия его связи с Мариной Андреевной до конца не отработана. Мы можем как минимум убедиться, что это не то, чем кажется. Как максимум — выйти через него на Марину Андр…

— Нет, — мотнул я головой. — Всё, Тимур. Хватит. Я уже действительно начинаю её преследовать. Много чести! Не хочет, не надо. Плевать. Она всего лишь баба, одна из. Давай, лучше, в баню завалимся? Или в клуб какой-нибудь, где можно нормальных тёлок подснять? Я знаешь, когда последний раз трахался? В августе. Один раз. А до этого — в марте. И я задолбался, Тимур. Не представляешь, как! Надо завязывать со всей этой хернёй. Пора жить дальше.

…Но в итоге я лишь забурился домой и догромил всё, что оставалось недогромленным после прошлого раза. От мысли о бабах бросало в дикую ярость. Они все словно слились в одно пятно, имя которому — Маринка, и не вызывали других эмоций, кроме как злого отторжения.

Разбив напоследок окно над мойкой, я отбросил стул и огляделся. Опять всё не то. Нет удовлетворения.

Вынул из кармана телефон. Присосался к порезу на ладони.

— Павел Юрич? Привет, Магницкий беспокоит. Слушай, подготовь мне документы на развод в одностороннем. Да так, — усмехнулся, сплюнул кровавую слюну, — небольшие перемены, ага. Пустяки, дело житейское. Угу. Ну всё, давай, на связи. Погоди! — успел окликнуть, прежде чем тот положил трубку. — И сразу пропиши там на счёт имущества — всё строго по закону, чтобы не подкопаться. Нет, не в этом смысле. Наоборот, всё, что ей полагается, пусть забирает и проваливает. Да мне посрать как, Паш! Безопасность предприятия — ваша работа. Ищите пути. А я просто не хочу больше ни видеть, ни слышать эту стерву. Никогда.

Он подвёз документы ко мне в офис уже к концу недели. Я посидел над ними, скользя невидящим взглядом по строчкам, поигрывая позолоченным «Паркером» в пальцах… И так и не смог поставить подпись. Вместо этого набрал номер давнего знакомого:

— Лёх, привет! Магницкий. Да нормально всё, как сам? Как жена, дети?

Он отвечал в общих чертах, я слушал, кивал, отговаривался от его встречных вопросов дежурными «Нормально всё» и «Как всегда лучше всех» Наконец, официальная часть подошла к концу, и я перешёл к главному:

— Ты ещё водишь группы на выживание? 2

— Конечно. Раз в год, как штык.

— Когда следующая?

— Через две недели. Но, сразу говорю, маршрут сложный.

Под ложечкой знакомо запекло адреналином.

— Я в деле! Скинь список снаряжения.

— Ты даже не спросил на сколько и куда, Дань! — рассмеялся Лёшка. — Нетипично для первохода, да ещё и с твоей занятостью. Смотри, подумаю ещё, что от закона когти рвёшь.

— Ладно, на сколько и куда? — рассмеялся я в ответ, хотя это было и не важно. Лёшка шутил — он знал и меня, и уровень моей физподготовки, и сам же неоднократно зазывал в свои походы. А я вроде и хотел, но не ходил — Маринка была против, я и не обострял лишний раз. А теперь, вот, сам себе хозяин. Но главное, что Лёшка слыл действительно «экстремальным» инструктором выживания, а это значило, что его походы проходят под лозунгом «Или иди дальше, или сдохни», и это было именно то, что мне нужно. И да, я действительно «рвал когти». От себя.

— Через Северную Монголию, Дань. Тайга, горы, тундра, всё пешком. От двадцати до пятидесяти мороза, ледяной ветер и периодически ни одной живой души на десятки километров вокруг. На месяц, плюс-минус неделя.

— Идеально, Лёх! Мне как раз надо капитально остыть.

В походе нас оказалось всего четверо, включая Лёшку, и когда он говорил, что маршрут сложный, он лукавил. На самом деле это был полный грёбанный @дец, но понял я это не сразу.

С того самого момента, как мы покинули последний на нашем пути капитальный ночлег — пока на лошадях, но всего лишь до ближайшего пастушьего стана в степи, откуда дальше отправились уже пёхом — и до самого конца маршрута, каждая минута жизни была наполнена борьбой. Со стихией, когда от мороза и ветра начала трескаться кожа лица, с цифровым детоксом, когда, особенно по началу, ломало от нехватки возможности забыться, уткнувшись в гаджет. Но, главное — с внутренними бесами.

Ведь несмотря на то, что мы были командой — день за днём, из часа в час, каждый из нас находился наедине лишь с собой. Сам себе слушатель, судья, критик, спасатель и нытик. Количество слов, произнесённых вслух, не превышало тогда и пары сотен за сутки. Да и то — многовато как-то. Мы просто шли, то обмороженные ветром и ослеплённые сияющей белизной снега, то измождённые подъемами-спусками и маниакальной жаждой следующего привала. А когда привал всё-таки случался, мы всё равно интровертно продолжали вести внутренние монологи.

Поначалу я разочаровался. Казалось, глупее маршрута не придумать — кроме того, что он действительно выматывал, я не видел в нём ничего интересного: ни обещанного экстрима, ни хотя бы зрелищных пейзажей.

— Почему именно Монголия, а не Сибирская тайга, например? — спросил я как-то у Лёшки. — Тошнит уже от однообразия.

Он пожал плечами:

— А какая разница? Если ты не настроен видеть большее, то ты не увидишь его ни на Лазурном побережье, ни на Марсе.

И я задумался над этим. Не важно, что мелькает перед глазами — новостная лента соцсетей, офис, лица друзей или заснеженные холмы. Если это превращается в бессознательную рутину, то рано или поздно от неё начинает тошнить. И даже жизнь превращается в однообразие, когда перестаёшь замечать её ценность.

Наверное, через эти стадии осмысления проходил каждый из нашей команды, потому что к концу второй недели мы как-то вдруг начали общаться, и ночные привалы превратились в посиделки слов, эдак, на тысячу в противовес прежней сотне.

Особенным шиком было умудриться насобирать в течение дня хвороста на костёр, такой, чтобы хватило хотя бы на полчасика — потаращиться на языки пламени и мерцающие угли. Ещё одно удовольствие — повстречать на пути кочевых оленеводов и, на сравнении с их какой-то особой энергией жизни, словно погрузиться на ещё более глубокий уровень самих себя.

В нашей команде никто никого не допекал расспросами или, наоборот, рассказами о себе. И без того уже стало окончательно понятно, что все мы так или иначе сбежали сюда от самих себя. Но именно здесь неожиданно остались с собою наедине, и бежать дальше уже просто некуда.

И с этого-то и начались основные проблемы: застарелое говно полезло из нас как каша из волшебного горшочка, и сколько не кричи «не вари!» — бесполезно. Ему надо было вылезти, и без вариантов.

Начались дурацкие стычки и обидки. Мы вели себя как сопливые, разобиженные на весь свет пацаны, которым страсть, как не хватает хорошей порки, и иногда даже Лёшкиного авторитета не хватало чтобы справиться с нашими амбициями. А деваться некуда — вокруг ни души, и мы в одной упряжке.

Удивительно ли, что мы доигрались? Раздолбайство одного, помноженное на упёртость другого и самомнение третьего — и вот, несмотря на усилия инструктора, мы уже сбились с тропы. До темна пытались выйти на свой же след, но так и не вышли, только едва не потеряли одного из членов команды. А ночью началась метель, и мы окончательно увязли.

Метель не прекращалась двое суток, и мы всё это время посменно дежурили — стряхивали снег с крыши, не давая ему комковаться, обледеневать и рвать палатку. Возводили защитную стену с наветренной стороны. Пытались уловить хоть какой-то радио- или GPS-сигнал.

Во всей этой возне один из наших умудрился обморозить пальцы повреждённой ещё на прошлой неделе ноги, а другой слёг в лихорадке. И только метель всё бесилась, и стало откровенно страшно от безразличного могущества стихии, перед которым все мы равны, а наши личные проблемы — ничтожны. Даже Лёшкин благодушно-философский настрой сменился озабоченной немногословностью. И каждый из нас понял — это вполне может оказаться нашим последним путешествием.

Но зато перед этой общей угрозой, из нас наконец-то перестало лезть говнище, и мы переключились с мелкого на крупное — с себя любимых, на команду в целом. И неожиданно оказалось, что у всех нас есть много общего, и нам есть о чём общаться — с интересом и помногу. Даже несмотря на тяжелейшие условия, в которых мы оказались.

На третью ночь метель неожиданно прекратилась, повисла звенящая тишина, а чернильное бескрайнее небо засверкало мириадами звёзд.

— Если до рассвета никто не выйдет на связь, пойдём сами, — отбросив использованную ракетницу, предупредил меня Лёшка. — Пётр идти не сможет, придётся волочить на салазках. А груз — частично бросать здесь, частично, самое необходимое, на себе тащить. Не вовремя Кольку залихорадило, конечно. Возможно, часть его груза тоже придётся взять на себя.

— Куда пойдём-то? — глядя на бескрайнюю равнину девственного снега, нахмурился я. — Связи по-прежнему нет.

— На Запад, — глянув на небо, уверенно кивнул Лёшка. — По компасу. Но, надеюсь, нас всё-таки раньше заметят. Не знаю, как сильно мы сбились с пути, но в любом случае, есть надежда, что шли в нужном направлении.

Всё это выглядело так ненадёжно… но Лёшка долгое время работал спасателем МЧС, возглавлял поисковые отряды и уже почти десять лет водил экстремальные группы, и нам не оставалось ничего, кроме, как довериться ему.

Ещё через час, выпустив в небо очередную сигналку, он неожиданно нарушил негласное правило не лезть с разговорами о личном:

— Так ты чего пошёл-то сюда? Из-за жены? Винишь себя?

И я вспомнил, что кроме того, что прямо сейчас являюсь частично подмороженным, давно немытым телом в куртке-аляске экстремальной расцветки, я ещё и «публичное» лицо города. Человек, кости которого время от времени не перемывает разве только самый ленивый журналюга. Усмехнулся неожиданной дешевизне связанных с этим понтов: тачка за двадцать лямов с набором царапин на капоте — повод считать себя униженным настолько, что вместо того, чтобы продать её и пустить деньги, например, на благотворительность, я предпочёл её уничтожить? И это «большой» деловой человек? Серьёзно?

Как всё-таки глубоко видела мою дурость Маринка. Знала и просчитывала наперёд каждый загрёб. В отличие от меня самого, который не видел дальше своего носа.

— Да чего винить-то. Она же в итоге жива, здорова. Просто красиво ушла. — Помолчал и всё-таки сказал это вслух: — К другому.

— Даже так?

— Угу. Я её почти три месяца тогда искал, а оказалось, всё зря.

— Как сказать. Всё ведь зависит от того, зачем искал. Если чтобы вернуть — то, может и зря. А если чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, то цель достигнута. Разве нет? Но сейчас-то речь не об этом, а о том зачем сюда пошёл? Да ещё и так экстренно. Пётр с Николаем, вон, больше полугода только присматривались к маршруту, а потом ещё столько же решались. — Задержал пытливый взгляд на моём лице. — А ты? Нашёл что искал?

Я промолчал, внезапно озадаченный этим вопросом. Лёшка кивнул:

— Подумай об этом. Скоро конец пути, сейчас самое время подводить личные итоги.

А ближе к вечеру следующего дня на наш след вышли привлечённые огнями ракетниц оленеводы.

***

Вернувшись в обычную жизнь, первым делом обнаружил, что не могу больше находиться в собственном доме. Не хочу, потому что он пуст, как только может стать пустым место, утратившее для тебя всякий смысл. Я понял это остро и ясно, едва остановившись перед воротами… и так и уехал оттуда, даже не выйдя из машины.

Заселился в городскую квартиру, перенаправил сюда Нину, рассчитал садовника.

Ещё через сутки рванул в Воронеж. Не был там с того самого раза, когда Владька загремел в больницу с ветрянкой. Просто не мог пересилить бушующую в груди вину перед Маринкой. А сейчас наконец понял, как это глупо. Сделанного не вернуть, не исправить. Надо просто вносить корректировки и жить дальше.

Сашка уже должна была родить, и ей сейчас, скорее всего, не до Владьки. Так почему бы мне не забрать его на все новогодние, не съездить, наконец, на тёплое море?

Но и здесь всё оказалось гораздо проще, и даже банальнее, чем я себе напридумывал: за эти четыре месяца Владька от меня окончательно отвык. Чисто механически ещё называл папой, но всё чаще сбивался на простого «Данилу». С завидной детской непосредственностью не скрывал, что ждёт от меня дорогих подарков, но при этом наотрез отказался не то, что ехать со мной куда-то далеко, но даже просто пару дней пожить со мной в гостинице на соседней улице. Артёма уже без палева называл просто папой и не умолкая галдел: «папа то, папа сё»…

Сашка поначалу нервничала и пыталась его одёргивать, а потом не выдержала:

— Дань, мы тебе очень благодарны за всё, правда. Но пойми, сейчас ты просто… — Замялась. — Понимаешь, я и правда думала раньше, что в этом не будет никаких сложностей, но я просто не знала, что такое взрослеющий ребёнок. А теперь знаю, и… — снова замялась.

— Ну говори, говори, — кивнул я, и без того прекрасно понимая, что она хочет сказать.

Ведь это мы, выбитые из колеи, одержимые личными амбициями и выгодой взрослые, долго мечемся и цепляемся за прошлое, прежде чем смириться с тем, что его не вернуть. А дети просто живут здесь и сейчас, и все истины для них просты и очевидны: папа — это не тот, кто платит, а тот, кто каждый день рядом, кто хвалит и журит, поддерживает и наставляет. Служит примером тебе, любит маму и сестрёнку. Тот, с кем всегда есть о чём и поговорить и помолчать, и не приходится вежливо разрешать взять себя за руку, потому что так, строго нахмурившись, велела мама…

— Раньше, когда у меня был только один ребёнок, я этого не понимала, но теперь… — Снова попыталась Сашка. — Ты лишний в нашей семье, Дань. Прости. Это, наверное, грубо звучит, но я не знаю, как сказать по-другому. Стоит тебе только появиться, и начинается: я нервничаю из-за чувств Артёма, он нервничает из-за своего авторитета в семье, а Влад вообще не понимает кто ты такой, и почему он обязан гулять с тобой, вместо того чтобы играть с мальчишками. Это раньше он просто принимал то, что ему говорили, а теперь задаёт вопросы. И это не те вопросы, на которые я могу дать ему понятные ответы, понимаешь?

— Но другие же как-то справляются? Наша ситуация не уникальная.

— Но мы — не другие! Я не знаю, как справляются они, а мы умеем только так, как мы умеем. И я просто боюсь за свою семью! Ты в ней лишний, ты вносишь в неё диссонанс. Сам подумай — по сути мы с тобой чужие, случайно пересекшиеся и связанные лишь общим ребёнком люди, но я живу как в паутине, за всеми этими твоими директивами отчитываться по каждому Владькиному чиху. Однако, ты не выходил на связь четыре месяца, и, как видишь, небо на землю не упало. Мы с Артёмом любим Влада, заботимся о нём и сами прекрасно знаем, что и в какой момент ему нужнее. Нам это виднее, потому что мы всегда рядом с ним, понимаешь?

— Ну и чего ты хочешь? — с трудом сдерживаясь, процедил я. — Чтобы я отказался от сына?

— Не отказался, но отошёл в сторону. На время. И это ради него же, Дань! Сейчас ему нужна нормальная, понятная семья. Но когда-нибудь он повзрослеет, и с ним уже можно будет говорить иначе. Тогда ты сможешь снова появиться в его жизни, и вы с ним будете общаться уже напрямую, без меня. Просто подожди немного. И нам даже денег от тебя не надо. Мы сами справимся, правда!

Я думал об этом всю ночь, куря одну за другой у окна в гостинице. В словах Сашки были и смысл, и правда. Правда и смысл были также и в моём желании видеть, как растёт мой сын и активно контролировать его благополучие.

Но что, если как Маринка создала музей нашего сына из его комнаты — так и я невольно сделал его музеем живого мальчика? Вот только Владислав — не Владлен, как бы ни были они похожи внешне. И придирчиво контролируя жизнь младшего сына, я не верну к жизни старшего. Вот такая болючая истина.

По итогу поездки мною было принято решение назначить Владу ежемесячное содержание, которое будет начисляться автоматически, исключая необходимость наших с Сашкой контактов. При этом я оставил за собой право иногда звонить ей, узнавать, как дела у сына, а она — обращаться ко мне за помощью в случае экстренных ситуаций, связанных с ним же.

Я не отказался от сына, просто отошёл. На время. Но когда-нибудь он станет взрослым, и мы ещё обязательно заобщаемся с ним как мужчина с мужчиной.

Вернувшись в город, я с головой окунулся в разгребание накопившихся дел. Это помогло не думать о личном и даже почти не замечать щемящей пустоты в груди, когда падал в одинокую постель по вечерам.

Но хуже всего бывало, когда мне снилась Маринка. Ведь если днём я упорно гнал мысли о ней, то ночью мне не хватало на это воли, и я снова и снова проваливался в дурман нашей былой любви, в возможность слышать её голос, заглядывать в глаза, касаться её кожи… Я ненавидел эти сны. После них я просыпался опустошённым, и мне каждый раз приходилось снова собирать себя по частям. Это чертовски злило, ведь прошло уже столько времени, а я до сих пор не знал, что с этим делать. Поэтому работал, работал и работал.

За четыре дня до нового года я вывел «Птиц» с баланса РегионСтали и добровольно вошёл в холдинг Северстали на правах ведущего металлургического предприятия Южного региона. Таким образом я потерял часть горизонтальной монополии по области, но приобрёл дополнительную стратегическую поддержку по вертикали. После чего официально зарегистрировался ведущим частным меценатом «Птиц» и, приняв бразды управления центром, запустил процесс учреждения на его базе независимого благотворительного фонда. По сути, всё оставалось как прежде, с той лишь разницей, что теперь организация была надёжно защищена от упразднения Северсталью. А благодаря тому, что из местечкового кризисного центра «Птицы» превращались в большой благотворительный фонд, доступ к почётному участию в нём получили многие видные деятели бизнеса, политики и общественности, а также частные меценаты и благотворители. Это, в свою очередь, дало центру возможность расширяться вообще по всему миру, переходя на международный уровень.

А по сути, что я сделал? Просто отпустил «Птиц» на свободу. Теперь даже фактическое местонахождение центра утратило всякий смысл, потому что в перспективе его Птенцы обязательно совьют свои гнёзда по всему миру, включая Крайний Север, далёкую Африку и Ближний Восток. И всё же, в официальных документах место на Волге получило почётное название «Филиал № 1» Маринка ведь так и не дала мне согласия на его продажу.

Новый год встречал у Киреея в Лос-Анжелесе — на вилле его американского друга. Вокруг было суетливо, ярко и как-то по-особенному беззаботно. В компании обнаружились свободные девчонки — симпатичные, болтливые и лёгкие, готовые без лишних обязательств покуролесить с «большим русским» — как представил меня им Кирей. И я изо всех сил пытался веселиться и даже определился на какой девчонке, если что, остановлю свой выбор… Но это всё было не то.

Мысли как проклятые снова и снова возвращались к новогодней ночи двадцатилетней давности, когда мы с Маринкой почти до утра гуляли по улицам, пили шампанское прямо из бутылки, и специально оттягивали момент, когда дойдём, наконец, до моей однушки и забудем обо всём на свете, кроме друг друга. Эту ночь мы с ней решили тогда считать началом НАС, и в этот раз, двадцать лет спустя, собирались так же шляться всю ночь по улицам и просто быть вместе — без банкетов, понтов и мишуры дорогих подарков. Но не дотянули.

— Как тебе тут? — вышел ко мне на террасу Кирей.

— Лос-Анжелес — Город ангелов, — глядя на огни побережья, нейтрально ответил я. — Нарядно и тепло. Тебе-то самому как?

Кирей опёрся на перила рядом со мной, тоже уставился на океан.

— Уезжать хочу. Надоело. Сейчас контракт дорабатываю и всё.

— Всё-таки переел?

— Типа того.

— И куда думаешь?

— В Россию.

— Звучит неопределённо.

— Для начала в Ростов. Человечка одного повидать хочу. А потом видно будет, у меня бабла хватит чтобы в любом месте подняться.

— Чем заняться думаешь?

— Танцами, конечно. Тянет. Вот хоть ты тресни, а тянет.

— Батя говорил, — неожиданно вспомнив давний разговор с дядей Серёгой, улыбнулся я, — что нормальный мужик не будет яйцами над сценой трясти. А я думаю, что хореограф — это не хуже и не лучше металлурга, дальнобоя или того же дефлоратора. Так что давай, братан, велкам ту зе Раша, как говорится.

Чокнулись, выпили. Помолчали.

— А что Маринка? — спросил вдруг Кирей. — Есть ещё вести от неё?

Я сцепил зубы.

— Понятия не имею.

— Неужели не интересно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не люблю её! С глаз долой из сердца вон. И всё. Закрыли тему.

Но уже через неделю, когда, позвонив поздравить меня с Рождеством, Тимур вскользь упомянул что: «Кстати, есть новости от Олего Френда. Ну, помните, того самого? С ним на связь вышел некий типок, который, ссылаясь на Марину Андреевну, хотел бы знать, как дела с его новым паспортом. И Олег подтвердил, что в своё время она действительно хлопотала за одного иностранчика…» — я замер на мгновенье, чувствуя, как оглушающей жаркой волной смывает во мне всё напускное спокойствие злость. Ни черта меня не отпустило. Ни черта…

— Найти, Тимур! Найти! Из-под земли достать!