Глава 14

Она шла по тротуару, беззаботно мотыляя сумочкой, а я крался за ней по другой стороне улицы на первой передаче, готовый в любой момент бросить тачку и взять пеший след.

Она подставляла лицо редким снежинкам и время от времени как-то совсем уж по-детски ловила их на язык. А я скрипел зубами и готов был биться башкой об руль от отчаяния — да, чёрт возьми, уже середина ноября. Первые снежинки. Беспросветная зимняя серость на горизонте. И Новый год, в который мы с Маринкой могли бы отпраздновать двадцатилетие наших отношений.

Дерзкая выглядела гораздо презентабельнее, чем два с половиной месяца назад: шмотки явно новые, не абы какие — модные высокие сапожки, кожаные, лаковым литьём облегающие бёдра брючки. Меховая курточка. Распущенные блестящим шёлком волосы. Стильная, дорогая штучка, в жизни не подумаешь, что совсем недавно таскала шмотки с чужого плеча, питалась бичпакетами и не знала, куда податься. Всё-таки нашла у кого насосать, сучка? Или с самого начала ломала комедию?

А вот сейчас и узнаем!

Выскочил из тачки. Поднял воротник кожанки, защищаясь и от ветра, и от ненужных взглядов, и перебежал на другую сторону улицы. Пристроился на след дерзкой.

Она не спешила, по сторонам не оглядывалась. От дёрганной, злобной шипучки с гвоздём, какой я увидел её впервые, не осталось вообще ничего. Сейчас девочка явно была на расслабоне сытой жизни, словно паршивого перепуганного котёнка взяли в дом, и он размяк и подобрел. Тем хуже для неё.

Впереди показалась арка ворот Горсада, и я ускорил шаг, подбираясь ближе.

В парк вошли уже почти вместе, но я всё ещё прятался за спинами частых прохожих. А вот на едва заметную тропинку с нормального мощёного плиткой тротуара мы ступили уже только вдвоём. Пришлось замедлить шаг, отпустить её немного вперёд…

И всё-таки девчонка меня заметила и рванула вдруг вперёд, петляя между кустами, и даже чуть не затерялась в темноте, но снова опрометчиво выскочила на тротуар, и мы побежали по прямой. Я уже обрадовался, нагоняя, но у противоположного выхода из парка на меня налетела вдруг, сшибая обратно в кусты, туша.

Бойцовский опыт сработал — завязалась драка, и зря ты, мужик, ввязался, вот правда… Однако он неожиданно оказался явно из подготовленных, и уже через пару секунд я перестал сдерживать удары, замолотив на поражение. Но противник и теперь не уступал, даже наоборот — чем дальше, тем очевиднее становилось, что это явно профессионал. Причём, превосходящий меня, любителя, по силе и технике.

Краем глаза заметил стоящую в стороне Славку. Хренасе, расклад… На живца? Меня?!

Спасительным допингом плеснула ярость. Вывернулся, имитируя падение и, поймав момент, зарядил противнику между ног. Херня это всё, что по яйцам нельзя. Можно и даже нужно. На то они и бои без правил.

Мужик загнулся, я рванулся из-под него… Выворот, бросок через спину. Удушающий локтем. Контрольный прямой в солнечное сплетение… Рассказывать долго, а на деле — пара мгновений неразберихи.

— Игна-а-ат! — испуганно завизжала девка, когда мужик коротко хэкнул выбитым из лёгких воздухом.

Я разозлённо поднажал локтем на его кадык… И в затылок мне жёстко упёрлось что-то твёрдое и холодное. Характерный щелчок снятого предохранителя.

— Руки! Давай, давай. Потихонечку. Не хочешь дырку, не дёргайся…

Против лома нет приёма. Я матюкнулся и медленно поднял руки, и тут же словил сокрушительный удар по затылку.

Очнулся в каком-то то ли подвале, то ли слесарной служебке. Сам сижу на стуле у стола, руки связаны за спиной, рот заклеен. Свет скудный, а может, в глазах до сих пор не прояснилось — не поймёшь.

Но главное — живой. А значит, будет диалог.

Замычал, привлекая внимание, услышал шевеление за спиной. Шаги.

— Руки не развязываю, уж больно ты шустрый. А вот скотчик…

Говорящий отодрал клейкую ленту и, наконец, вышел вперёд, давая себя рассмотреть: примерно моего возраста, моего роста, моей комплекции. Даже причёски одинаковые — почти в ноль, только я скорее чернявый, а он русый. Руки в карманах, держится свободно, аура мощная. Вольная. А вот морда подбитая. Но, судя по ощущениям, я и сам сейчас примерно такой же. Брат-близнец из зазеркалья, твою мать.

— Ты кто такой?

Он развернул задом-наперёд стул, оседлал его.

— Не важно. Достаточно того, что я знаю кто такой ты, господин Магницкий. И вот что интересно — человек-то ты вроде солидный, в беспределе не замеченный, наоборот, благотворительностью занимаешься… А вот девчонку пас. Зачем?

Говорил и смотрел вроде спокойно, но фонило от этого спокойствия сосредоточенной готовностью.

— Поговорить хотел.

— О чём?

— О личном.

— Мм. — Понятливо качнул он головой, помолчал. — Ну и что мне с тобой делать? Отпустить, без уверенности, что опять поговорить не захочешь, не могу. Не отпустить тоже — наверняка тот твой товарищ, который девочку до этого почти сутки караулил, теперь тебя искать будет, да?

— А ты ей сутенёр что ли? Или отец? — Эта мысль неожиданно позабавила, я даже не сдержал усмешку. — Хотя неважно, в любом случае незачёт тебе по воспитательной части.

Мужик стиснул зубы, сдерживая то ли злость, то ли досаду. А я вдруг отчётливо понял, что не угадал, но при этом задел за живое.

— Давай так, господин Магницкий, ты кончаешь юморить и просто отвечаешь на мои вопросы. Тогда я тебя отпускаю. Не отвечаешь — сидишь здесь, думаешь над своим поведением. Скажем, сутки. Потом, если настроения поговорить у тебя так и не появляется, мы колем тебе «болтунчика», и ты в любом случае всё рассказываешь, но уже под кайфом. Я не сторонник последнего метода, но и стеснительно яйца мять не буду, сразу говорю.

— Кстати про яйца. Ты как, нормально?

— Ладно, — пожал он плечами, — сиди думай. — И решительно пошёл на выход.

— Да расскажу я, хрен ли там! Всё равно и сам ни черта не знаю.

И рассказал — всё как есть, от «а» до «я» Мужик посидел, хмуро глядя в стол и поигрывая желваками, и вдруг рванул меня за химо:

— Трахал её?

Пауза глаза в глаза… И до меня наконец дошло. Откинул голову, выдыхая в расслабленном смешке:

— А-а-аха… Вон оно что! Поня-я-ятно. Ну что тут скажешь, братан — не завидую я тебе, ой не завидую! Уж не знаю, какова она в постели, не пробовал, клянусь, но что по жизни дура, то дура. А если прям откровенно — то ещё и сука.

Ожидал удара, даже приготовился уклоняться, но мужик лишь резко отпихнул меня:

— Так, ладно. — И направился к выходу: — Жди здесь.

Как будто у меня был выбор!

Не знаю, сколько прошло, может час, может чуть меньше, когда он вернулся. А вместе с ним и эта, Славка.

Хмуро проследил, как она заторможенно прошла к столу и опустилась на стул — на самый краешек. Только что ручки на коленках не сложила, скромняга. Опустила голову. Я перевёл вопросительный взгляд на мужика, он кивнул:

— Ты, вроде, хотел поговорить с ней? Давай.

— Может, руки мне для начала развяжешь? Или боишься, что я её придушу?

Он красноречиво хлопнул он по кобуре подмышкой, но руки освободил. Я потёр запястья.

— Пусть она просто расскажет всё с самого начала. Начиная с покоцанной тачки, включая переписку с моей женой и заканчивая подставой.

— Резонно, — согласился он.

Девчонка нервно вздохнула, глянула на него искоса:

— Игнат, я…

Он врезал кулаком по столу, обрывая ненужный трёп. И она рассказала о том, как ей нужны были деньги, как Маринка наняла её поцарапать мою тачку, и как потом предложила совратить меня. Прежде чем сказать про совращение, долго мялась, а всё-таки признавшись, тут же принялась оправдываться, что с самого начала отказывалась, говорила Маринке, что не сможет, потому что ещё девственница, на что та ответила: «Не парься, он всё равно этого даже не поймёт»…

— Что за бред, Слав? — сквозь зубы зло процедил Игнат.

У меня же просто потемнело в глазах. Я-то знал, что это правда. Девчонка просто не могла этого придумать: ни того, что я откажусь ездить на «опущенной» тачке, ни того, что не стану сильно нагибать за это её саму, ни, тем более, про девственность — этот камень в мой огород вообще могла кинуть только Маринка, намекая на наш с ней первый раз.

Да что же это? Как? Она действительно наняла её на этот беспредел сама? Зачем? Чтобы появился повод сбежать? Что за бред… Почему просто не развестись, если так хочется уйти? Что за…

— …я не знаю зачем это сделала! — уже не сдерживая слёзы, почти кричала Славка, а я понял вдруг, что упустил целый их разговор на повышенных тонах. — Просто… просто мне хреново было, это так сложно понять?! Да я виновата, но…

— Как? — прервал он её. — Как?!

— Элементарно! — она поцеловала свою ладонь и положила руку на стол.

У основания ладони, рядом с отпечатком губной помады, виднелся шрам от давней глубокой царапины. И я аж охренел от примитивности этой подставы! И от её бездумной жестокости. Вот сука…

— Но я бы ни за что не пошла дальше, клянусь тебе! — оправдывалась девчонка, и я словно уже был здесь лишним. — Игнат, ну правда…

— Хватит! — Я поднялся, оторопело постоял, словно не понимая, что теперь. Дальше бы она не пошла… А куда ещё дальше-то, если спектакль и так отыгран на «Оскара»?! — Не было у меня с ней ничего, расслабься, — бросил, не глядя, Игнату и пошёл на выход.

Он догнал меня за дверью.

— Я всякого в жизни насмотрелся, но сейчас даже не знаю, что и сказать. — С раздражением кивнул в сторону оставшейся в комнате Славки. — Твоя жена, получается, после всего этого пропала? И там, вроде, даже суицид рисуют?

Я лишь хлопнул его по плечу и пошёл дальше.

— Слушай, ну, может, помочь чем? — окликнул он. — Что бы хоть как-то…

Я не ответил. А смысл?

Не помню даже, как добрался до своего района. Кажется, пешком. Просто шёл и не замечал ничего вокруг. Даже не знаю, как долго разрывался в кармане телефон, пока какая-то случайная прохожая не дёрнула меня за рукав:

— У вас звонит…

Машинально принял вызов.

— Данила, здравствуй… — как-то подозрительно мягко начала Оксана. Слишком мягко даже для неё, если такое вообще возможно. — Ты там как?

— Нормально, — невольно замедлил я шаг. — А что?

— Ну… — замялась она. — В общем, мы получили письмо. От Марины…

Письмо оказалось самым обыкновенным — бумажным, написанным от руки. Оксана переслала мне его единственную, сфотканную на телефон страничку.

— Только это пока негласно, — предупредила она. — Андрей зол, не хочет тебе его показывать. Но он скорее всего не выдержит и ещё и к тебе нагрянет за объяснениями. Однако, я считаю, ты имеешь право знать уже сейчас. В конце концов, оно имеет к тебе прямое отношение. И знаешь, что ещё… — Замялась. — Может, Андрей прав, и я действительно просто наивная дурочка, но я всё равно не верю, что ты на такое способен. А там уже… — Тяжело вздохнула. — Словом, если это правда, то пусть остаётся на твоей совести, а я лучше так и останусь наивной дурочкой.

Всё, что я мог сделать после такого эпичного монолога — это опуститься прямо здесь на покрытую изморосью отмостку какого-то павильона и открыть фотку письма.

Почерк был Маринкин, я узнал бы его из тысячи — ещё с тех времён, когда, учась и работая в Старом Осколе, стабильно получал от неё по письму каждую неделю. А иногда и по два — испещрённых сердечками, отпечатками её губ и пылкими признаниями в вечной любви.

В разговоре Оксана упоминула, что конверт без обратного адреса, но всё равно, как я ни просил, так и не выслала мне его фото, и теперь я наконец понял почему: по штампу я мог бы определить город отправителя, вплоть до номера почтового отделения… И Оксана подстраховалась от этого. На всякий случай. Потому что, несмотря ни на что, даже она поддалась сомнению.

…Маринка извинялась за своё исчезновение, клялась, что иначе было нельзя. Объясняла это тем, что боится. Меня. Писала, что я абьюзер и деспот. Жестокий и беспринципный эгоист, растоптавший её веру в себя и самоуважение. Писала, что жизнь её — уже давно заточение и мука, но я угрожаю расправой, если она вздумает уйти. Сам же при этом гуляю направо и налево. И если раньше она могла всё это терпеть, то теперь встретила, наконец, человека, с которым по-настоящему счастлива… Он очень хороший, он по-настоящему любит её, а она — его, но теперь она боится и за него тоже, ведь я способен на всё… И ей очень жаль, что своим исчезновением и имитацией смерти она заставила их переживать, но по-другому было нельзя.

«Он разрушил меня и мою жизнь, но теперь я вырвалась на свободу и буду писать вам ещё, а спустя какое-то время даже приеду в гости. Или вы ко мне, как получится» — обещала она. — «Только не рассказывайте об этом ему. Я боюсь, что он меня найдёт, и уничтожит окончательно. Пусть лучше думает, что я умерла»…

Она обращалась не ко мне, а именно к родителям, но в каждой строчке я словно чувствовал ядовитый упрёк в свой адрес. Словно она знала, что письмо всё равно попадёт в мои руки. Больше того — создавалось ощущение, что это письмо и было написано для меня. Мне. Как финальный штрих и витиеватый росчерк.

— Сука-а-а-а! — пиная павильон, орал я, бесился, разрывался от боли и обиды. — А-а-а… С-сука… Тварь! Тварь! Блядь, с-сука… — молотил его кулаками, пугая своим безумным видом выскочившую из магазинчика продавщицу. — С-сука…

Упёрся в грязную мокрую стену разбитыми кулакам, опустил голову, пытаясь продышаться. Больно. Сука, как же больно… зачем? Ну зачем ТАК?!

— Мужчина, если вы не прекратите, я полицию вызову, — испуганно таращась на погнутый сайдинг пролепетала выскочившая на шум продавщица.

— Ну и ладно! — задрав лицо к моросящему ледяным дождём небу заорал я. — К чёрту катись!!! Давай, давай, беги! — орал драл горло и связки, адским напряжением скручивая всё тело, но казалось мало, хотелось доораться до самого неба, на другой край света, в самое пекло Ада. Чтобы и она знала, чтобы услышала мой ответ: — Ты слышишь?! Забуду на раз-два!