Глава 17
— Не надо, Данила Саныч, — появившись в дверях пристройки, спокойно окликнул меня Тимур. — Наоборот, лучше сдать назад, чтобы у него появилась возможность для ответного манёвра.
Я замер с занесённым для очередного удара кулаком… и словно пришёл в себя. Мазнул губами по ссадине на костяшке. Чёрт, вот это психанул.
— Да, ты прав. — Признать это было непросто. Но ещё сложнее — убираться отсюда вот так, ни с чем. — Тогда, поехали?
— Поехали.
Выходя из пристройки, ещё раз обернулся на её пыльную темноту — она то ли отчаянно звала меня вернуться, то ли наоборот, насмехалась над моею беспомощностью. Паранойя, короче. Как я вообще до сих пор крышей не двинулся?
Отъехав от дома километра на полтора, остановились на холме, с которого открывался панорамный вид на расположенную в низине заброшенную деревню, вернее на то, что от неё осталось — белёсые остовы печных труб у околицы, припорошенные снежком руины дальше по единственной улице, и четыре двора разной степени дряхлости в центре. Самый живой из них — тот в котором осел этот Густав. Просто потому, что он и был единственным жилым.
— Хорошо заныкался, гад. Явно есть от чего бежать, как думаешь?
— А вот и проверим, — кивнул Тимур. — Дорога здесь одна, да и та — скорее направление, особенно на дамбе. Так что мимо точно не проскочит.
— А если пёхом рванёт?
Тимур помолчал, размышляя, пожал плечами:
— Через лес? Совсем дурак тогда, далеко, один хрен, не уйдёт. А вот заплутать — это запросто. Но наружку на всякий случай организуем. Можно даже где-нибудь здесь. Хорошее местечко, стратегическое.
Следующий раз остановились сразу за полуразрушенной дамбой. Участок пути здесь действительно был один из самых сложных и опасных: обледенелая, местами переметённая сугробами узкая дорога с колдобинами так и норовила сбросить машину под откос: хоть направо, хоть налево — одинаково кубарем, прямо в заснеженное русло иссохшей реки. Даже на моём внедорожнике приходилось ползти, чего уж там говорить про убитую «четвёрку» иностранчика, обнаруженную под навесом одного из сараев.
Здесь же, предусмотрительно скрывшись за поворотом лесной дороги, уже стояла машина перехвата с моими СБшниками. Обсудили с ними дальнейшие планы, отправили наблюдателя на холм, и рванули с Тимуром домой. Но чем дальше отъезжали, тем сильнее меня мучило ощущение, что зря я свалил. Нужно было либо остаться, либо вообще — иностранчика за жабры и…
Поделился сомнениями с Тимуром, он снова осадил меня, напомнив, что лучшая жертва — та, которая не в курсе, что на неё охотятся.
— Он и так дёргаться будет, если виноват, конечно. А если нет, то и нет. Нам сейчас нужно просто понаблюдать. Натянуть всегда успеем.
И я поддался уговорам. В полном раздрае, уже сильно затемно, добрался до дома. И вот вроде и задолбался за день, но усталость не косила, а наоборот, жгла нервы адреналином, не давая ни пожрать нормально, ни спать завалиться — только и вынуждая курить одну за другой и ходить из угла в угол, не находя себе места.
Всё-то у этого иностранчика складывалось ладненько! Даже явное женское присутствие, от которого меня в первый момент бросило в жар, оказалось примитивно обосновано — Наташа. Удобная деревенская дурочка, безмолвная и многофункциональная, но…
Продолжал измерять комнату шагами, пытался понять, что не даёт покоя. Потом, уже за полночь, задолбался и всё-таки лёг спать. И очнулся вдруг через каких-то полчаса со странным чувством, что что-то упустил. Что-то, что вот только что, привиделось в маетном полудрёме…
Сидел на кухне, глотал кофе и пытался отпустить мысли на самотёк, чтобы вывели куда надо. Снова скользил внутренним взором по провонявшим старостью комнатам, по ящикам шкафов и вещевым полкам… И замер, когда «виртуальная экскурсия» завела в уличный сортир. А там, в кармашке из пожелтевшего от времени оргстекла — бумажки понятного назначения. Тут и газетные обрывки, и страницы, выдранные из книги, и исписанные тетрадные листы. Они напиханы в кармашек небрежно, комкано, и среди этого беспредела, я вдруг «вижу» острый, аккуратный кончик многократно сложенного листка, так похожий на…
Сорвался с места, зарылся в свой портфель, вытряхивая оттуда бесконечные документы, включая и обновлённые до необходимости Маринкиной подписи бумаги на развод, ради которых и поехал вчера в Тьмутаракань. Да, я хотел найти жену. Найти, чтобы закончить наконец весь этот фарс, но сначала посмотреть ей в глаза и убедиться, что она поняла — это не она, это я ставлю точку. Спокойно, взвешенно и, главное, окончательно. Просто, потому что прекрасно живу дальше и без неё. Потому что больше не люблю её. Потому, что…
Среди вороха документов нахожу наконец то, что искал — маленькую бумажную птичку. Уже и не помню точно, кто её складывал, Маринка или Влад, скорее, даже вместе, но она была со мной все эти годы — как оберег и талисман. А позже — как память. А теперь, вот, и как… Улика?
Закрываю глаза, жмурюсь, трясу головой, пытаясь снова вызвать видение грёбанного сортира. И оно послушно приходит, но детали плывут, и становится понятно, что никакой птички там могло и не быть — просто угол сложенной бумажки. Просто усталость. Просто паранойя.
Чёрт, с этим даже Тимуру стрёмно звонить — мало того, что второй час ночи, так ещё и дёргать его из семьи, где, между прочим, правит бал трёхмесячный первенец. Птичка, блин… Курам насмех!
Но ещё через полчаса я всё же выхожу из подъезда и решительно уезжаю в ночь. Обратно в Тьмутаракань.
*** *** ***
Ещё какое-то время после отъезда «гостей» я вынуждено провела возле печки, готовая в любой момент забраться внутрь. Тревога не отпускала, да и Густав был уверен, что это не конец.
— Нужно уходить, — то измеряя комнатушку размашистыми шагами, то настороженно замирая у окна, заявил он. — Сегодня ночью, после того как зайдёт луна.
— Луна? — машинально переспросила я, но тут же очнулась: — Как уходить? Куда?!
— В город. Вряд ли они будут искать там, скорее начнут прочёсывать глушь, пойдут по округе, по деревням. Будут вынюхивать… — каким-то недобрым взглядом окинул дверь, за которой гремела посудой Наташа. — А в городе можно будет затеряться на недельку-другую, чтобы потом вернуться туда, где они уже искали, но так и не нашли. Заодно напишешь ещё одно письмо родителям что у тебя всё хорошо, уже пора. Из города оно дойдёт быстрее.
— Может, попросить у них помощи?
— Ты хочешь, чтобы ОН добрался и до них?
— Н-нет… — Колени слабели, не хватало дыхания. Беспорядочными толчками пихался малыш. — Просто я боюсь, Густав. Ты даже не представляешь, как…
Но он словно не слышал, лишь продолжал мельтешить из угла в угол и бормотать резкими оборванными фразами:
— На машине нельзя, могут заметить… Лесом. Наташа знает, как выйти к реке… В деревню тоже нельзя, лучше сразу на дорогу и ловить попутку…
— Какой лес, Густав? — чувствуя, как страх перерастает в панику, почти взмолилась я. — Там же волки!
Он остановился, окинул меня невидящим взглядом:
— Волки… Нет там никаких волков, это бродячие псы воют. Но они разбегутся от одного только треска моего электрошокера… Да, лесом, к реке, а оттуда вдоль берега на дорогу…
— Я не смогу, Густав! Мне страшно!
Он подлетел ко мне, зажал лицо в ладонях:
— Посмотри на меня! Слышишь? Посмотри на меня! Ну?!
Я послушно встретилась с ним взглядом.
— Видишь, я спокоен. Я не боюсь… И ты не боишься! Ты спокойна, потому что у тебя есть я. Я рядом. Я — тот, кто тебя защитит.
Его светло-карие, почти жёлтые глаза заглядывали мне прямо в душу, и я действительно успокаивалась. Как я могу сомневаться в нём? Он же единственный, кто может меня защитить…
— Без меня ты не сможешь. Без меня тебя найдёт ОН. Он заберёт и уничтожит нашего ребёнка, уничтожит тебя. Ты знаешь, на что он способен! Ты помнишь, чувствуешь тот ужас и боль… Но этого не случится, пока ты со мной. Пока ты со мной — ты в безопасности, тебе не о чем беспокоиться, просто делай, что я говорю. Просто слушай меня и делай, что я говорю. Ты всегда делаешь то, что я говорю… Ты веришь мне… Ты спокойна… Ты хочешь делать то, что я говорю… Тебе нравится делать то, что я говорю…
Говоря, постепенно переводил горячую, возбуждённую речь в тягучий шёпот и поглаживал большим пальцем мою щёку. Но я, вместо того чтобы окончательно утонуть в нём и расслабиться, почувствовала вдруг скребущий где-то в глубине души протест — Густав смотрел на меня с желанием. Я явно видела в его глазах недвусмысленный блеск, который усиливался по мере того, как он приближал своё лицом к моему. И это было так… знако?мо!
По спине пополз холодок дежавю, и я сморгнула от неожиданности. Заставила себя улыбнуться:
— Да, ты прав. Конечно, ты прав. Главное, ведь, что со мной ты. Ты справишься, ты меня защитишь…
Он удовлетворённо кивнул и всё-таки прильнул к моим губам, одновременно прижимаясь к бедру напряжённым членом. Я ответила на поцелуй, но тут же громко охнула и, разрывая близость, схватилась за живот.
— Что?
— Так сильно пихается… — соврала я. — Наверное тоже волнуется. О-о-ох… Больно…
Густав раздражённо выдохнул и, ещё раз внимательно осмотрев из окна единственную ведущую к нашему двору дорогу, велел:
— Будь пока здесь. Никуда, слышишь, никуда из этой комнаты не выходи! Ты и так натворила уже сегодня глупостей. Хватит.
Он ушёл, плотно прикрыв за собой дверь, а я опустилась на диван и зажмурилась.
Знала, что следующие пару минут он будет занят суетливым перепихом с Наташей. Перед глазами чётко вставала картинка, когда я застукала их впервые: Густав просто прижал её лицом к стене и, задрав подол, грубо брал сзади. Его приспущенные штаны, белеющая в полумраке задница, частое дыхание и удовлетворённый рык, когда, схватив Наташу за волосы, загнал ей особенно глубоко и кончил… Тогда мне стало противно и обидно, но, как ни странно, и радостно.
С самого начала как я очнулась однажды в незнакомом месте, не помня ничего и никого, кроме Густава, у нас с ним началась и регулярная близость. Он был жадный и неутомимый, а я совершенно потерянная и жутко напуганная чем-то, чего даже не могла вспомнить. И всё, на чём сошёлся для меня белый свет, что не давало окончательно отчаяться и впасть в истерику — был Густав. Потому что его-то я помнила. Не события, но ощущения, связанные с ним: он рядом, он надёжный, он был и будет со мной всегда, он меня любит, я люблю его… Не было сомнений, что эти ощущения самые настоящие, они даже вызывали какие-то невнятные визуальные образы, и Густав говорил, что это хорошо, это значит, что память скоро вернётся…
Вот только этого оказалось катастрофически мало для того, чтобы получать удовольствие от близости с ним. А может, я и в принципе всегда была фригидная — разве я помнила?
Но я активно притворялась, а его это удовлетворяло, и я сделала вывод, что всё у нас с ним раньше было нормально. И всё же, с каждым днём мне становилось всё неприятнее, а потом и вовсе — противнее. Я зажималась, искала отговорки. Тело тоже бунтовало — сначала сухостью в промежности и головными болями, а потом даже реальной тошнотой. Но я молчала. Не представляла, как признаться в своей холодности тому, кто меня спас, кто рисковал ради меня жизнью, пошёл на конфликт с законом и вынужден теперь скрываться в глуши, ради того, чтобы защитить меня. Чувствовала себя неблагодарной и виноватой.
Без него я кто? Просто пустота, которая даже имя своё знает лишь потому, что Густав сказал. А за пределами этого островка по имени Густав — меня поджидает бесконечная бездна ужаса и ожидания худшего.
А потом моя тошнота превратилась в нескончаемую эпопею с тазиками. Густав поначалу сказал, что это всё от сотрясения — шрам от рассечения у меня на затылке, чуть ближе к виску, и правда, был ещё довольно свеж и болезненнен, но скоро сам же сменил вердикт: беременность.
«Похоже, мы беременны!» — сказал он тогда. И он так ликовал, в то время как я проклинала эту беременность за то, что не разгибалась от ведра, не могла ни есть, ни пить, ни лежать, ни стоять… Ну какая ещё беременность, господи? Зачем она мне сейчас?! Но она случилась и дала мне главное — возможность отлынивать от близости с Густавом. Думаю, из-за этого, промучившись от моих отказов почти целый месяц, он, как здоровый молодой мужчина, и вынужден был искать близости с Наташей.
Густав до сих пор не знал, о том, что я в курсе его тайны, а мне была безразлична их связь — не терзала ни злость, ни ревность, только поначалу промелькнула какая-то смутная обида. Но и она совсем скоро уступила место облегчению: Густав перестал меня домогаться и без лишних вопросов верил в мои враки о тошноте, которая, на самом деле практически прекратилась к зиме, и о болях в животе, которых не было вообще.
И единственное, что меня до сих пор убивало — это понимание, что так не сможет продолжаться вечность. Однажды я рожу, и повода для отказа не останется. Не говоря уж о том, что по умолчанию предполагается, что у нас с Густавом, несмотря на явную разницу в возрасте не в мою пользу, любовь и семья. А мне, к огромному моему ужасу, чем дальше, тем безразличнее становится сам Густав и остаётся только потребность в нём, как в защитнике и в единственном «не слепом» пятне в моей жизни.
Вот такой я оказалась меркантильной сволочью, ищущей своей выгоды на обломках чужих чувств. И это мучило меня гораздо сильнее того, чем регулярно занимаются Густав и Наташа. Да плевать на них вообще! Только неожиданно жалко Наташу, ведь она, судя по всему, привязалась к нему пёсьей верностью, и возможно даже, именно из-за секса.
Открыла глаза. Ощущение недавнего поцелуя ещё висело на губах, но меня волновало сейчас другое — то мимолётное ощущение дежавю, которое промелькнуло в тот момент, когда Густав успокаивал меня, заглядывая в глаза, приближаясь лицом к лицу так близко, что становилось трудно дышать. Ощущение было… неприятным и даже шокирующим. Вспыхнуло — и погасло, оставив лишь мираж, но обычно я точно знала, что все мои негативные ощущения адресуются к прошлому, в котором остался муж садист и насильник, а в этот раз… Я готова была поклясться, что ощущения вызваны именно Густавом и всплывают откуда-то «из-за стены», оттуда, где я ничего не помню.
Я просидела в комнате с печкой почти до самой ночи, лишь пару раз выбравшись в сопровождении Густава в туалет. Там было холодно, но я всё равно задержалась подольше, упиваясь морозным воздухом и машинально сворачивая из бумажки какую-то конструкцию. Вернее, руки сворачивали её сами, и стоило мне только задуматься о том, что и как я делаю — они тут же «забывали» что дальше. Поэтому я отпускала интуицию на свободу и словно погружалась в какой-то транс…
Но сейчас этот ритм «Сложить, сложить… Пригладить, ещё сложить, хорошенько подвернуть…» неожиданно зазвучал в голове как «Шаг, шаг, поворот… Шаг, шаг, затяжно-о-о-ой…» Я аж зависла от неожиданности.
— Марина, — позвал из-за двери Густав, — почему так долго? Ты же застудишься!
И я очнулась. Довернула последний сгиб и сунула фигурку к остальным бумажкам. А уже снимая дверной крючок с петли, замерла.
«А что, если это просто птичка?»
Странно, раньше мне не приходило это в голову. Густав как-то сразу окрестил мои поделки «журавликами» и сказал, что я не должна их делать, потому что они сильно связаны с моим тяжёлым прошлым и, если я буду их делать — это прямой признак, что я снова иду на поводу у своих страхов.
«Ты зависима от страха и боли. Твой муж издевался над тобой, унижал и подавлял, а ты пресмыкалась перед ним, как собачонка. Ты даже думала, что любишь его, поэтому и не могла вырваться из его власти. Это называется Стокгольмский синдром, и с этим практически невозможно бороться. Но рядом с тобой был я, и ты победила. Теперь ты свободна и всё, что тебе сейчас действительно нужно — это избегать любых триггеров, которые смогут потянуть тебя обратно в зависимость» — он говорил это так убедительно и с таким знанием дела, что я верила и…
— Марина?! У тебя там проблемы?
И я поспешила выйти из туалета.
Спать этой ночью мы с Густавом не собирались, наоборот — напряжённо ждали часа, когда можно будет выскользнуть из дома. Однако при этом, он велел Наташе надеть ночную одежду и лечь. Сам тоже переоделся в нижнее бельё — трико и футболку с длинным рукавом, и небрежно разворошил нашу постель.
— Если они решат заявиться среди ночи, всё должно выглядеть так, словно я их не ждал, и просто как обычно лёг спать…
При этом моё место ожидаемо оказалось возле печки. Хорошо хоть не внутри.
И вот я лежала на узком скрипучем диванчике и пялилась в тёмный потолок, а рядом нервно прохаживался Густав. Единственная дорога, ведущая от внешнего мира к нашему домику, спускалась с высокого холма поодаль и отлично просматривалась из окна. Луна стояла высоко, снег словно светился в её сиянии, и на улице было очень светло. Но ближе к утру, когда луна зайдёт — спустятся густые сумерки, в которых, как сказал Густав, можно будет незамеченными выскользнуть через сарай на заднем дворе и затеряться в лесу.
Не знаю, с чего он взял, что за нашим домом следят, но я верила каждому его слову и с готовностью слушалась, хотя у самой от страха подкашивались ноги. Страшило всё — настоящее, будущее, и, особенно, прошлое. Оно вообще казалось мне сейчас гигантским человекообразным монстром без лица, лишь с провалами пышущих раскалённой лавой глаз. И этот монстр крался в полной темноте по дому — из комнаты в комнату, всё ближе, всё неизбежнее, а я лежала, боясь шелохнуться, чтобы не выдать себя и даже боясь позвать Густава. А потом и вовсе поняла, что он в какой-то момент вышел, и теперь я совсем одна.
Превозмогая оцепенение, спустила ноги на пол, прислушалась… Тишина. Но тишина злая, таящая в себе опасность. Грозящая паникой. Однако, совсем рядом печка, в печке спасительное убежище, и всё, что мне нужно — спрятаться там и дождаться рассвета.
Крадучись на четвереньках по проклятым скрипучим доскам, добралась до печки, заползла внутрь. Было жутко, душно и темно, а я держала в кулаке несчастный фонарик-закладку, но не решалась включить, потому что чувствовала — в комнате кто-то есть. Нет, даже не так. Я чувствовала, что в комнате ОН — монстр без лица, с глазами, в которых бурлит лава. «Железный человек» — всплыло вдруг в мозгу, и в этот миг в плечо мне вцепилась покрытая склизким, похожим на лишайник кладбищенских оградок, налётом ржавчины рука. Я заорала… и проснулась.
— Ти-и-ише, — продолжая больно трясти за плечо, прошипел мне в лицо Густав. — Прячься, быстро!
— Что, — похолодела я, — что случилось?
— Он здесь, я видел, как он прокрался через двор в сторону заднего двора. Но он один, и это наш шанс. Быстро в печку!
Я покорно кинулась в сторону укрытия, но у самого входа замерла:
— Густав, что ты задумал? Я тебя умоляю, пожалуйста, не делай глупостей! Давай дадим ему возможность ещё раз осмотреть дом? А я просто отсижусь в тайнике столько сколько надо, хоть сутки, хоть двое — сколько понадобится! — и он сам уйдёт, когда поймёт, что меня здесь нет!
— Разберусь, — сухо ответил Густав и подналёг плечом на комод, придвигая его обратно к печке.
Потом он вышел из комнаты, и я осталась совсем одна — в кромешной темноте, тишине и страхе. Особенной нервозности добавлял недавний сон, и мне так и казалось, что там, в комнате кто-то ходит, прислушивается. Казалось, что дыхание моё слишком громкое, а убежище на самом деле глупое и вообще — теперь всё бесполезно, потому что если ОН нашёл наш дом, то рано или поздно найдёт и меня. И больше не отпустит.
И так я сидела, боясь шелохнуться и, пытаясь успокоиться, утешала себя мыслями, что я не одна. Кроме Густава у меня ведь ещё есть родители, к которым я, наверное, тоже могла бы обратиться за помощью. А может, и нет. Я ведь ничего о них не помню.
— Ты должна написать им письмо, — усадив меня за стол, велел однажды Густав. — Боюсь даже представить, как они волнуются о тебе. Это жестоко, не подать им весточку.
— Но что, — оторопела я, — что именно я должна им написать, что потеряла память?!
— Напиши только часть правды, только то, что позволит им успокоиться на счёт твоей безопасности и объяснит причину побега.
Я написала всё так, как рассказывал мне до этого Густав, он перечитал и одобрил. Посоветовал приписать просьбу держать моё письмо в тайне и обещание, что скоро я напишу им ещё, а ещё чуть позже и в гости приеду. Потом я лично запечатала и подписала конверт, и Густав куда-то его увёз. И хотя я ничего не чувствовала к людям, которым адресовалось это послание — на душе тогда стало как-то тепло. И вот совсем скоро, если сумеем добраться до города, я напишу им ещё одно письмо. А потом ещё и ещё.
Интересно, какие они — мои родители? Сколько им лет? Чем занимаются? Какие у нас были отношения?
Андрей Иванов. Иванов… Андрей… Пустота. Совершенно никаких эмоций или ассоциаций. Просто белый лист. А ещё приветы для Оксаны, Лизы и Тёмки. Интересно — это кто? И почему ни одного привета маме?
А вдруг мы так и не сумеем отсюда выбраться? А вдруг ОН уже расправился с Густавом и Наташей, и я теперь совершенно одна, и время уже тикает обратный отсчёт?..
И словно в подтверждение этому скрипнула, открываясь, дверь. Я перестала дышать… Чьи-то осторожные шаги. Это может быть кто угодно, тот же Густав, но я почему-то знаю, что это ОН, и задыхаюсь…
А потом вдруг непонятный треск, шум молчаливой борьбы, снова треск, в котором я узнаю, наконец, электрошокер Густава, и сразу за ним — грохот тела об пол.
Закусила кулак, чтобы не закричать от ужаса.
Невнятное бормотание, звуки возни… и всё стихло, а время застыло.
Сколько я сижу здесь? Две минуты, три часа? Что происходит снаружи? А вдруг ОН схватил Густава и пытает его, требуя сказать, где я? А вдруг, он его убьёт?! А вдруг уже?..
Проклиная себя за дурость, аккуратно двигаю комод, выползаю на волю… Кругом тишина и темнота. Крадучись выхожу в центральную комнату-зал. Темень такая, что, если бы я не знала обстановку — давно бы расшиблась. Но из-под двери ведущей в махонькую комнатку без окон пробивается тусклая полоска света.
Я почему-то замираю. Смотрю на неё, как заворожённая… И вздрагиваю, когда отчётливо слышу голос. ЕГО голос:
— Считаю до трёх, и если не скажешь где она — отстрелю тебе яйца, клянусь!