Глава 18

Гнал так, что уже к началу пятого добрался до дамбы. Переговорил с ребятами из группы перехвата и поехал дальше.

К холму, на котором сидел наблюдатель, подъезжал на одних противотуманках, чтобы не выдать себя случайным светом фар — на случай, если иностранчик всё-таки поджал хвост и ждёт гостей. Но человек из наружки доложил, что в доме всё тихо.

— У него электричество от дизельгенератора, особо не пошикуешь. Поэтому в начале девятого как вырубил свет, так и всё. Тишина и покой.

— Не мог уйти?

— Куда там, светло как днём! — протянул наблюдатель бинокль.

Я осмотрел позиции, кивнул.

— Ясно, тогда я тоже дальше пешком. На всякий случай.

И вот, избегая открытой дороги и пробираясь то пролеском, то оврагами, я добрался до деревни. К этому моменту луна скрылась за тучей, и всё вокруг погрузилось в глубокие призрачные тени. Если бы не снег — темень вообще стала бы непроглядной.

Фонарь включать не стал, только зажал в руке пистолет и проник, наконец, на участок. Вокруг царила тишина — с уходом луны даже волки в лесу выть перестали. Вот и фриц, похоже, действительно, спит себе спокойно под бочком своей блаженной экономки и даже не подозревает, что могут нагрянуть гости. Тем хуже для него.

Впрочем, я и сам не до конца понимал, зачем сюда припёрся. Пока ехал, сто раз уже вспомнил что Тимур прав, и самое разумное сейчас — затаиться и дать иностранчику возможность для манёвра, а я, получается, лезу ему под руку. И это хреново. Поэтому в ближайших планах у меня теперь остался лишь осмотр сортира на предмет… птичек.

Чёрт, бред какой-то.

Но ладно, бред — не бред, а если птичек не окажется, то и я просто уйду, не стану обламывать фрицу дальнейшие планы. Но если я окажусь прав…

И я оказался прав. Птичка была. Причём, не ворохе бумаг, как мне вспоминалось, а сверху, словно на выставке. Словно специально для меня и моей паранойи. А потом, в ворохе нашлась и ещё одна. И ещё…

Может и стоило бы всё-таки убраться по-тихому и вернуться с подмогой или, придерживаясь основного плана, дождаться действий от фрица… но меня накрыло. По-жёсткому. И хотя сами по себе бумажные фигурки ничего не значили — лично для меня они стали красной тряпкой, накинутой на мои же ветвистые рога.

Проникнуть в дом особого труда не составило, гораздо сложнее оказалось внутри — темень здесь была как в погребе. И хотя тишина тоже царила гробовая, включать фонарь было бы рисково. Пришлось довольствоваться зажигалкой.

В одной из комнат обнаружил мерно сопящую Наташу. Стоит ли говорить, о том, как бомбануло меня в первый момент, когда понял, что это женщина?! И как разочаровался, рассмотрев длинную чёрную косу на подушке?

Не заметив больше ничего интересного или подозрительного, осторожно пошёл дальше.

Комната с печкой. Никого нет, обстановка такая же, как днём…

Шаги услышал за мгновение до броска. Треск и яркие разряды дуги электрошокера… но говнюк промахнулся. Замесились с ним — коротко и бестолково, потому что он хотя и оказался неожиданно ловок, а вот силёнки подкачали. Вывернул ему руку, перехватил выпавший шокер и зарядил разрядом в шею гада. Хотя, с бо?льшим удовольствием просто свернул бы её.

Итак, он ждал, а значит и птички не случайны. Стиснул, зверея, зубы. Даже не думал, что для меня это всё ещё настолько острая тема.

Ну ладно, дорогая, давай поиграем в прятки…

Пока связанный фриц валялся в отключке, я повторно прошерстил всю избушку. Несколько раз. Бесполезно! Кроме мирно спящей Наташи никого. Почувствовал себя вдруг таким дураком. Да какого хрена, блин?!

Психанул и, включив-таки фонарь, затащил фрица в махонькую комнатушку без окон. Привязав к стулу, зарядил жёсткого леща:

— Подъём!

Она вяло повёл головой, приходя в себя… И задёргался, едва увидев меня. Я упёр дуло пистолета ему в лоб:

— Считаю до трёх, и если не скажешь где она, — недвусмысленно опустил ствол, — отстрелю тебе яйца, клянусь!

— К-кто, Наташа? Она спит, наверное…

Я в очередной раз психанул. Схватив гада за химо, приложился пару раз кулаком по смазливой морде и зарычал:

— У меня ваши шуточки поперёк горла уже! И либо ты прямо сейчас завязываешь со всей этой хернёй и говоришь правду, либо прощаешься с жизнью. Ты нелегал, тебя даже искать никто не будет, а у меня рука не дрогнет, уж поверь, я об этом моменте уже полгода мечтаю! — жёстко ткнул дулом ему в рот: — Ну?! Считаю до трёх! Раз… Два…

То, что что-то не так я почувствовал за мгновенье до того, как обезумевший от страха взгляд фрица метнулся мне за спину. Резко обернулся… Маринка!

Сердце как-то глупо скакнуло мимо доли, обдавая нутро дебильной радостью… И всё. Темнота.

В отключке провалялся, судя по всему, не долго, но вот контролировать приход в себя не смог: завозился, кряхтя и фокусируя зрение на валяющемся перед лицом полене, попытался подняться на четвереньки… И получил разряд электрошокера в шею.

Когда очнулся в следующий раз, оказался уже привязан к стулу. Башка раскалывается, кости и мышцы до сих пор ломит от судорог, дышать трудно — мало того, что рот заклеен, так ещё и на голову напялено что-то типа… балаклавы? В комнате темно и тихо.

Завозился, пытаясь расслабить скотч на запястьях, но услышал шаги и замер, притворяясь всё ещё бесчувственным.

Шаги приблизились. По глазам сквозь сомкнутые веки ударил свет, словно кто-то рассматривает меня, засвечивая в лицо фонариком. Я невольно зажмурился, но тут же заставил себя расслабиться, сделав вид, что это была бессознательная реакция. В доме что-то громыхнуло, луч тут же погас, и шаги суетливо покинули комнату. Скрип и хлопанье дверей, невнятный диалог, в котором явно слышен женский голос.

Маринкин голос.

И я тут же очнулся окончательно. Вспомнил удар поленом по голове — подлый, исподтишка, потому что в тот миг я настолько охренел, что пропустил бы, наверное, и удар топором. Но сейчас я уже пришёл в себя, и был зол. Чертовски зол!

Так значит, это всё правда: и этот её «хороший человек», с которым она замутила ещё прошлой весной, и подстава с малолеткой — как весомая причина своего «самоубийства» Само это виртуозно провёрнутое «самоубийство» — глобальная месть за моего ребёнка на стороне, способ довести меня до края, навесить на всю оставшуюся жизнь вину за свою смерть… И прав был Тимур — её письмо к родителям, это не про заботу о них, а лишь попытка отвести внимание от своего ненаглядного фрица…

Говорите, «чердак» напоминает, да, уважаемый опер Иванов? Нет, это уже не просто чердак, это…

С-сука-а-а… Какая же лицемерная сука! Как я не разглядел в ней этого раньше?!

Между тем разговор голубков стих, хлопнула дверь, и по прогнившему полу практически сразу снова заскрипели шаги. В мою сторону. Но в этот раз я точно знал, что это ОНА.

Всё ещё прикидываясь бесчувственным, дал ей подойти. А когда она осторожно потянула с моей головы балаклаву — открыл глаза.

Маринка вскрикнула. Выронив фонарь, отшатнулась и рухнула на стоящую позади неё панцирную кровать. Тут же попыталась вскочить с неё, но замерла с неподдельным ужасом глядя на мой силуэт — свет упавшего фонаря бил теперь прямо ей в лицо.

Секунда, другая… И она жалобно всхлипнула, хватаясь за живот. Я машинально перевёл на него взгляд и охренел. Вот просто охренел! Сколько там длится беременность? Девять месяцев? Так вот, тут были все пятнадцать! У Маринки! У. Твою мать. Маринки!

Задёргался, пытаясь порвать путы.

— Марин!

Что я хотел ей сказать? Да, бля-я-ять, откуда я знаю-то?! Я просто охренел!

— Мари-и-и-ин! — орал с заклеенным ртом, и рвался на свободу, но получалось лишь зверское «М-м-м-м-м!!!» и яростные потуги вырывающегося на волю Халка.

И Маринка выбралась из кровати и, пятясь от меня в каком-то ошалелом ужасе, сбежала. Где-то в темноте дома хлопнула дверь, кажется, входная.

Я продолжал рваться, и скотч на запястьях уже начал ощутимо поддаваться, растягиваясь, но заявился фриц и без лишних слов, даже не глядя на то, что я предусмотрительно прикинулся трупом, снова шарахнул меня шокером.

К той поре, как я в очередной раз очнулся — обнаружил себя уже лежащим на той самой панцирной кровати, крепко-накрепко примотанный к ней скотчем. Балаклавы на голове не было. Не было на мне и одежды, кроме нижнего белья. А в моей куртке теперь вообще расхаживал фриц.

Увидев, что я пришёл в себя, он навис надо мной. Поразглядывал, поухмылялся.

— Зря ты это затеял, господин Магницкий. Всё ведь почти наладилось — зачем снова рыть начал? Мог бы жить себе спокойно, и каждому досталось бы своё — тебе твоя железная империя, мне моя женщина. — Склонил голову ещё ниже: — Ты слышишь? Она моя!

Я попытался боднуть, но не дотянулся. От бессилия на глаза наползала кровавая пелена. Впрочем, когда эта пелена поползла ниже, раздражающе растекаясь по вискам и заползая в уши, до меня дошло, что это кровища из разбитой поленом головы. Гад усмехнулся:

— Я таких как ты хорошо знаю — есть деньги, есть власть, есть ощущение вседозволенности. Таким как тебе, нужно всё и сразу, и плевать на цену, да? Вот только ей было плохо с тобой, и мне на это не плевать! Я, в отличие от тебя, знаю, как сделать её счастливой! И сделаю. А ты, раз не захотел жить себе спокойно в своё удовольствие, сдохнешь. — Отошёл куда-то, завозился. — Но сдохнешь не сразу, я дам тебе насладиться моментом. Или вспомнить хоть какую-нибудь молитву — тут уж тебе решать, как повеселиться напоследок. А когда тебя найдут, всё будет выглядеть так, словно ты просто неудачно лёг поспать. — И, заботливо прикрыв меня одеялом, принялся махать рукой, словно кадилом.

То, что он разбрызгивает по комнате жидкость для розжига, я понял лишь когда мне на лицо меня упала пара тонких струек с характерным запахом. Вся жизнь тут же промелькнула перед глазами. Я замычал, забился что есть силы, но гад, не глядя больше на меня, пошёл прочь, продолжая брызгать теперь уже в смежных комнатах.

Конечно, бутылочка магазинной горючки для мангала — это не канистра бензина, вот только и избушку эту наверняка можно было бы подпалить с одной спички и вообще на сухую.

Хлопнула входная дверь, я замер, прислушиваясь… Нет-нет-нет! Не может этого быть! Неужели, Маринка пошла и на это? Быть этого не может! Не может! Да что, блядь, за…

И вдруг шум мотора с улицы. Надрывный, явно от тех стареньких жигулей, что стояли в сарае днём, он пару раз «чихнул», грозясь заглохнуть, но уже в следующий миг, рокоча и захлёбываясь, растворился вдали. А до меня откуда-то из недр опустевшей избушки доползли первые легкие струйки дыма.

*** *** ***

— Иди отсюда! — приказал Густав, едва я только отвязала его от стула. — Быстро!

И склонился над телом оглушённого мужчины, словно прикрывая собой от меня.

— Покажи мне его лицо, — заупрямилась я. — Густав, я должна его увидеть!

— Нет, ты НЕ должна! — заорал вдруг он и, схватив меня за локоть, поволок из комнаты. — Ты не должна его ни видеть, ни слышать, ни приближаться к нему, если не хочешь снова стать его… собачонкой! Ты не…

Не договорил, потому что мужчина застонал, приходя в себя, и попытался подняться на четвереньки.

— Иди! — хватая с кровати электрошокер, грубо пихнул меня Густав. — Отнеси сумку с вещами в машину! Быстро!

Через пару минут он и сам пришёл в сарай, где стояла машина. Обнял меня со спины, непривычно зажимая шею в сгибе локтя, зашептал на ухо:

— Ты должна мне верить, Марин. Я ради тебя всю свою жизнь перевернул. Всё отдал, всем рискнул. Ради тебя и нашего ребёнка. Ради нас, понимаешь?

Я осторожно кивнула. Было в его голосе и манерах что-то новое, что настораживало и даже пугало.

— Отлично. Тогда ещё раз прошу, не будь неблагодарной тварью. Я сильно расстроюсь, если ты меня предашь, ясно?

— Что?! Нет, ты не понял, Густав! Я не собираюсь тебя придавать, о чём ты! — вывернулась из захвата, обняла ещё щёки ладонями. — Как ты мог подумать такое? Я просто хотела увидеть его лицо, чтобы вспомнить хоть что-то о себе!

Он отодрал от себя мои руки.

— Я сказал — нельзя. Нельзя! Ты же мне веришь?

— Конечно!

— Тогда не лезь туда больше, иначе всё окончательно испортишь.

Я искренне не хотела ничего портить! И поэтому даже продержалась целых пять минут, то и дело прислушиваясь к звукам из той комнаты… но понимая при этом, что пожалею гораздо больше, если так и не увижу лица своего личного кошмара.

Выглянула во двор — Густав всё возился в сарае с машиной и, прихватив фонарик, всё-таки пошла в комнату.

Я ведь только издалека, из-за двери. Только одним глазком…

Но меня ждало разочарование — Густав натянул на голову пленника шапочку с прорезями для глаз. И хотя он сидел теперь привязанный к стулу и всё ещё не очнулся, подходить к нему было по-прежнему страшно. Некоторое время я смотрела издалека: на его рослую фигуру и широкие плечи, на свешенную к груди голову и крепкие бёдра, и не могла понять, что щекочет рёбра изнутри. Что поднимается откуда-то из глубины души — такое щемящее, тонкое и… Приятное? Испуганно обмерла. Разве такое возможно?

Но да, внутренняя щекотка всё усиливалась и, казалось, даже ладони загудели то ли от нестерпимого желания прикоснуться, то ли от далёких, похожих на миражи воспоминаний: ладонь скользит по ёжику коротко стриженых волос, по крепкой шее, рельефу мышц плеч и спины — так привычно и упоительно…

Зажмурилась, сгоняя наваждение. Что это? Воспоминания, фантазии?! Или та самая зависимость, о которой постоянно твердит Густав? Зависимость изнуряющая и пагубная, но непреодолимая, как жажда вдоха.

Ну что ж, я зависимая, да. Но я должна его увидеть!

Однако, едва я подошла к пленнику, как громыхнула входная дверь, и мне пришлось сбежать из комнаты.

Спешно собирали с Густавом оставшиеся вещи. Меня потряхивало, беспокойно пихался в животе малыш.

— Наташу будить? — скрывая виноватую нервозность, спросила я.

— Позже, пусть пока спит. Планы меняются. Мы едем с тобой на машине, так быстрее. По пути вызовем полицию. А Наташа останется здесь, сторожить гада.

— А она сможет?

— Вполне. Она, в отличие от тебя, послушная. — Бросил на меня красноречивый взгляд.

Я покорно опустила голову, но едва его силуэт скрылся в темноте за окном, снова бросилась к пленнику. Я должна. Должна!

На этот раз действовала решительнее: не стояла целую вечность у порога, не кралась на цыпочках, обмирая от ужаса, а сразу же подошла к нему. Он же связан и вообще без сознания, чего бояться? Но едва только потянула с его головы шапочку, как он распахнул глаза.

Я, кажется, заорала, впрочем, это не точно. Отшатнулась, выронив фонарь, и неуклюже завалилась в койку, не в силах шелохнуться: свет бил теперь мне в лицо и, ослеплённая, я почти не видела пленника, но ощущала на себе его прожигающий взгляд. Тут же ярко вспомнился недавний сон — чудовище без лица, с прорезями глаз, пышущими раскалённой… Лавой? Нет. Железом.

Железом? Раскалённым? Нет. Расплавленным!

Замелькали картинки: льётся по желобу алое железо, бурлит в огромных чанах, искрясь разливается по формам и пахнет так терпко и… Картинка сменилась вдруг видом бумажных птичек на верёвочках… И боль потери, такая ужасающе настоящая и нестерпимая, резанула по животу, словно ножом. Я задохнулась от непонятной леденящей паники за малыша, словно этот монстр уже забрал у меня его, уже меня его лишил. Всхлипнув, схватилась за живот…

Хищник зарычал, забился, вырываясь. И в его порывах было столько силы и ярости, что это привело меня в чувство.

На ходу натягивая куртку, бросилась к Густаву. В горле ком, в глазах слёзы. Страх, одиночество, потребность в защите, в ком-то сильном, родном и любящем… Как прибегала когда-то к папе, когда просыпалась среди ночи от одного и того же кошмара — мама уходит по длинной улице, а я бегу за ней, зову, но она не слышит. И я остаюсь одна. Совсем одна…

Замерла.

— Ты вовремя, я как раз хотел идти за тобой, — глянул на меня через плечо Густав, но, увидев моё состояние, резко развернулся: — Что случилось?

— Я… Я кажется… вспомнила, — прорываясь потоком слёз, охнула я. — Вспомнила!

— Что? — заорал Густав, хватая меня за плечи. — Что ты вспомнила?!

— Маму… Я маму вспомнила, как она… она… — так много хотелось сказать, но слова не шли, только душили.

— Ты всё-таки ходила к нему? Ходила?!

А я лишь смотрела в одну точку и, глотая слезы, шептала:

— Кажется, она бросила меня, когда я была ещё ребёнком…

— Какая же ты бестолковая! — подтолкнув меня к машине, зло рыкнул Густав. — Садись, едем! Живо! — Но, повернув ключ в зажигании вдруг замер, и с леденящим спокойствием добавил: — Хотя, погоди… Я сейчас. Я быстро. Просто забыл разбудить Наташу…

*** *** ***

Я рвался как безумный, но слишком уж тщательно был примотан к кровати — выбраться самому нереально. Всё бесполезно. И это грёбанный @здец. Вот так тупо и безнадёжно. С-сука-а-а… Как тупо! И обидно.

Маринка, сука… Твою, мать, ну как же так?! Как так?!

Хотелось, если уж не вырваться, то хотя бы поорать напоследок матом, но не мог даже этого — рот был заклеен. И что такое настоящая безнадёга стало понятно только сейчас — это не когда смерть в лицо заглядывает, а когда у тебя отобрали возможность бороться. Вот тупо бороться до последнего. Я не мог даже этого. Просто лежал на грёбанной кровати и подыхал от отчаяния и злости.

Сквозь потоки слёз уловил какое-то призрачное движение рядом. Замычал, затрепыхался ещё сильнее, но окутанная дымом фигура лишь промчалась по комнате, словно отыскивая что-то, и скрылась из поля зрения. Сердце застыло — судя по длинной чёрной косе, это была Наташа. И она меня не заметила. А может, она просто заодно со всеми.

Зажмурился, мешая дымные слёзы с кровью из разбитой башки, и почувствовал рывок. Распахнул глаза — Наташа, склонившись надо мной, пыталась снять скотч. Забился, мыча чтобы бежала за ножом, но она всё равно глухая, не слышала, и лишь отчаянно пыталась разодрать ленту зубами.

Время шло, дым густел, воздух кончался. Счёт пошёл на последние минуты, если не секунды…

И Наташа вдруг отпрянула от меня и скрылась в дыму. Я в отчаянии перестал биться. Вот и всё. Теперь уже точно ВСЁ. Она честно пыталась, но не смогла. Каждому дорога жизнь. И у Наташи тоже есть право бороться за свою…

Но через пару мгновений она появилась снова — с ножом. Кашляя и утирая льющие по щекам слёзы, начала прорезать скотч. Спешила как могла, но мне казалось, что всё это так долго… Мы оба задыхались, не знаю кому было хреновее — мне, со всё ещё заклеенным ртом, или ей, бегающей в этом аду, но она вдруг заторможенно покачнулась и свалилась на меня.

А в следующий миг уже и я проваливался в бесконечно мягкое чёрное облако, и мыслей не было вообще никаких, кроме одной, самой последней, дебильной: «Ну как же так, Марин…»

Пустота и лёгкость.

Очнулся от ощущения, что кто-то на мне скачет, аж рёбра трещат. Разодрал глаза — рожа какого-то мужика лезет прямо в лицо, словно целоваться…

Потом снова уплыл. Потом полубессознанка: я вроде что-то вижу, различаю голоса, но не улавливаю смысла слов. Зарево пламени, небо, деревья, снег… Потом темнота, тряска, снова голоса, световые пятна… Но ни ощущений, ни эмоций, ни внятных мыслей.

Проснулся в больничной палате, когда солнце уже стояло в зените. Сначала тупо моргал, не понимая, где нахожусь, а потом вспомнил: как пришёл в себя на подъезде к городу, как мои ребята из охраны дружно заволокли меня в приёмный покой больницы. Все эти реанимационные действия, уколы, вентиляцию лёгких, диагностику… Как жутко хотелось спать и как ломало в приступах рвоты… Но сейчас я неожиданно чувствовал себя человеком: дышалось легко, тошнота ушла, сонливость тоже.

Врач сказал, что я легко отделался. Как ни странно, помог скотч на лице: благодаря ему я не хватал горячий дым ртом, не обжёг трахею, не надышался продуктами горения.

Тимур подъехал по первому моему звонку и рассказал, наконец, что случилось.

Парень из наружки на холме наблюдал хождение возле дома, но не получал от меня условленного сигнала к действию, поэтому ждал. Потом увидел, как «я» — в заблуждение его с самого начала ввели темнота и моя куртка характерной броской расцветки, — выгнал из сарая машину и поехал в его направлении. В то время признаков пожара заметно ещё не было.

Безопасник вышел ко «мне» навстречу, разумно предполагая, что сейчас «я» буду пересаживаться в свою машину, и едва не угодил под колёса. Жигулёнок пронёсся мимо, безопасник тут же связался с группой перехвата за дамбой, сообщая о подозрительном объекте, и в это же время заметил признаки возгорания в избушке. Тут же доложил об этом на дамбу, а сам рванул к дому.

Успел.

— В это время группа за дамбой приготовилась к перехвату, — рапортовал Тимур, — но не пришлось.

Я поднял на него взгляд.

— Да ладно? Хочешь сказать, сами сдались?

— Да если бы! Но водитель жигулей тупо не справился с управлением, и опрокинулся с дамбы.

У меня всё внутри замерло.

— И?

Если честно, на это с виду спокойное «и» мне понадобилась целая прорва сил. Я был чертовски зол на Маринку, не хотел ни видеть, ни слышать о ней — никогда больше и ни в каком виде… Но не был готов к худшему. Не был! Сердце словно налилось свинцовой тяжестью и противно, тянуще защемило.

— Ну? Говори, как есть. — Сказал вроде отстранённо и сухо, но Тимур вскинул руки в нелепом для сложившейся ситуации успокаивающем жесте:

— Нет, нет! Слава Богу обошлось! Машина кувыркнулась один раз, и налетев на упавшее дерево, застряла в его ветвях. Все живы. Иностранчик, правда поломался и хорошо приложился башкой, вылетая через лобовое, а вот Марина Андреевна, как ни странно, даже не ушиблась. Похоже, ремень безопасности спас. Но она в глубоком шоке, даже Димку Потанина не вспомнила, как будто первый раз в жизни увидела. А ведь он у неё почти полгода личным водилой был.

Я усмехнулся. Теперь, когда оказалось, что она жива, тяжесть на сердце стремительно превращалась в болезненную злость. Защемило под челюстью, и даже слюна стала какой-то вязкой и горькой. Отчаянно захотелось послать всё к чертям и просто побыть одному. И желательно напиться.

— Не знаю, не помню, не видела, не причастна… Удобно, ничего не скажешь. — Стиснув зубы, прислушался к себе — откуда эта странная горечь? Неужели, дебил, всё ещё люблю её? Но, к счастью, нет. Просто банально ненавижу. — На хер её, Тимур! Она свой выбор сделала. Пусть с ней теперь следствие разбирается. Это всё?

— В целом да. Только хотелось бы ещё отметить, что на лице Марины Андреевны имеется явный след от удара.

Да боже ж ты мой, королевна получила по сопатке? Не поленом ли, интересно? Скривился, понимая, что не могу удержаться от вопроса:

— Ты же сказал, даже не ушиблась?

— Это не авария. Там явно след от удара рукой — частично отпечатались пальцы. Удар, судя по всему, совершён наотмашь, и основная сила его пришлась основанием ладони на нос и губы. Они разбиты.

Я прошёлся по палате, замер у окна, наблюдая за гуляющими в парке под окнами пациентами. Это больше не моё дело. Когда я видел её в последний раз, я был с разбитой башкой, отхераченный током и привязанный к стулу, а она — беременная и, судя по всему, вполне себе счастливая, порхала аки бабочка. И без всяких там побоев на лице. Значит, отхватила позже, от своего же «очень хорошего человека» Вот и пусть разгребается с ним сама. За что боролась, на то и напоролась.

— Ну и где она сейчас?

Ни зачем. Просто интересно.

— В перинатальном. Хотя её состояние и стабильное, но на беременности авария может отразиться негативно. Вы не переживайте, там менты дежурят, больше не сбежит.

Я усмехнулся. Ну-ну. Этой, если секанёт в бошку, и менты нипочём будут.

В задумчивости облокотился об подоконник. Надо же, а ведь именно эта её взбалмошность всегда заводила меня с полоборота. До трясучки и ломоты в яйцах хотел её, когда она начинала бзыковать. Драйва круче чем «укротить Маринку» мне не могли дать ни прыжки с парашютом, ни бои без правил, ни гонки. Всё это так, баловство по сравнению с минным полем «Маринка»… А как она с тачкой новенькой ловко провернула, а! И вот казалось бы — прибить за это мало, а меня до сих пор вставляет… Может, я просто ненормальный какой-то? Или она ведьма?

Понял, вдруг, что улыбаюсь. Нахмурился, зло скрипнул зубами.

Не важно, что это было тогда. Важно, что сейчас у меня внутри пусто. Абсолютный ноль.

— А сучонок где?

— В «травме» при районном стационаре. Тоже под присмотром.

— Ну и отлично. Можешь идти. А, погоди, а Наташа-то где?

— Да здесь же, в токсикологии. Только на третьем этаже, там у них реанимация. Она две клинические за прошлую ночь перенесла, еле вытащили. Сейчас в искусственной коме под ИВЛ.

Меня в реанимацию не пустили, но заведующий отделением уверил, что прогнозы у Наташи скорее положительные.

— Повезло, что дом был старый, без пенопанелей, сайдинга и прочих пластиков. Токсическое поражение обратимое. Думаю, выберется. Только вот на счёт беременности — это навряд ли. Скорее всего плод погибнет.

— Не понял, — охренел я. — Она что, тоже беременная?

— Шесть — восемь недель, — пропустив моё «тоже» мимо ушей, подтвердил врач. — Она, возможно, даже и не знала об этом ещё.

Этот короткий разговор неожиданно разбередил. Интересно, а какой срок у Маринки? Пузо огромное, прям как будто на сносях. Неужели, она была беременна ещё до своего бегства?

Эта мысль жалила остро и ядовито. И даже не понятно, что больше — то, что Маринка наставляла мне рога, или то, что этот мудак играючи сумел сделать то, на что я полжизни положил? Получается, с ним она действительно счастлива, а я просто хрен с бугра?

С-сука… А это оказывается больно — понимать, что она может родить кому-то кроме меня. Наверное, так же больно было и ей узнать, что мне может родить кто-то кроме неё… Но там ведь совсем другое! Там ведь…

Чёрт, какая теперь разница-то? Никакой. Просто за всеми этими полугодовыми прятками-догонялками и «люблю-ненавижу», я похоже, забыл приказать себе перестать мечтать о нашем с ней ребёнке и теперь невольно примерял роль отца себя. Просто по привычке. Ведь, чисто теоретически, им мог бы оказаться и я. Во всяком случае ту ночь перед нашим концом я не забыл, и, наверное, не забуду уже никогда.

Всё-таки интересно, какой у неё срок?

Эти мысли невольно заставляли задумываться и о другом, насущном:

…Из больнички она прямой наводкой попадает под следствие. Покушение на убийство — это не шуточки, это уголовка, и даже я не смог бы замять это дело. Не предусмотрено в уголовке «примирения сторон» К тому же, пора научиться смотреть правде в лицо: Маринка больше не моя Малинка, а самая настоящая сука, которая пыталась меня убить. Вот и пусть отвечает по закону. Со всеми возможными смягчающими ей, пожалуй, колония поселения светит. Может, суд войдёт в положение и отсрочит исполнение наказания до рождения ребёнка, или даже до его трёхлетия. Но потом ребёнка всё равно изымут на срок отбывания…

По сердцу потянуло холодком, стоило только представить, что у Маринки забирают ребёнка. Понятно, что он останется с Оксаной и тестем, но для Маринки это всё равно… Смерти подобно. И я уже сейчас чувствовал эту боль почти физически и знал, что Маринка её просто не перенесёт.

Но разве, это моё дело? Она ведь сделала свой выбор. И не в тот момент, когда ушла от меня к этому ушлёпку, и даже не тогда, когда разбила мне бошку поленом. Это всё ещё как-то можно объяснить. Но то, что бросила меня в этой грёбанной горящей избушке…

…Но вдруг ребёнок всё-таки мой? Нет, ну так, в порядке бреда? Полюбому сразу после рождения нужна экспертиза. Просто так не отстану. И если он действительно мой…

Исключительно из соображений, что ребёнок может оказаться моим, утром следующего дня позвонил Тимуру и распорядился обеспечить Маринке лучшее из возможного содержания и лечения в перинатальном центре. Но только так, чтобы всё выглядело естественно, и не возникало даже мысли о моём вмешательстве.

Однако сам-то я об этом знал. И трудно описать, что со мной творилось, когда думал о том, что, возможно, забочусь о своём ребёнка. О СВОЁМ. Чё-ё-ёрт…

И я просто запретил себе об этом думать. Вместо этого вызвонил управляющего Поволжским филиалом «Птиц» и дал чёткие распоряжения на счёт Наташи: она теперь его личный подопечный номер один. На него ложатся обязанности за контролем её лечения, реабилитации, работе с профильными специалистами, социализации и дальнейшего размещения для постоянного проживания.

А ближе к обеду ко мне вдруг нагрянул Тимур. Видок у него был такой, что я сразу понял: случилось что-то очень плохое.

Я мог бы и позлорадствовать, конечно, ведь вероятность того, что Маринкин ребёнок всё-таки от меня — очень мала… Но вместо этого, понимание того, что и эта беременность окончилась трагедией прибило меня не хуже полена.

— Марина? — задал я вопрос на опережение.

Тимур виновато кивнул. Я, зажмурившись, выругался. Проклятие какое-то… Может, дело во мне? Может, это мой крест — не иметь больше детей самому и не давать их иметь тем, с кем нахожусь рядом? И если бы я так не вовремя не появился в её жизни снова — она смогла бы наконец стать матерью? Жила бы с этим своим хреном, была бы счастлива. Какого хера я полез-то к ней опять? Всё ведь для себя решил — не люблю, и точка. Твою мать, ну зачем?!

— Я, как вы и велели, начал было шустрить по поводу её содержания, — приступил к пояснениям Тимур, — но выяснилось, что Марина Андреевна исчезла.

Я открыл глаза.

— Чего? — Ошарашенно мотнул головой. — Что значит, исчезла? Ты охренел, Тим?! Как? Куда?

— В том-то и дело, что никак и никуда. Всё выглядит так, словно её просто и не было в перинаталке. Вообще. Во всяком случае, концов я не нашёл. И либо я сошёл с ума, потому что лично отвозил её вчера туда и дожидался пока подъедут менты, либо там всё зачищено на таком уровне, что… Что скорее всего я всё-таки сошёл с ума.

Я стоял с открытым ртом… а в душе закипал дебильный, грёбанный ажиотаж. Вот с-сучка… Твою мать, вот сучка-то, а! Непотопляемая. Аж гордость какая-то за неё взяла.

— Но это ещё не всё, — вымученно вздохнул Тимур. — Данила Саныч… Иностранчик тоже исчез. Так же чисто. И я не знаю, что обо всём этом думать, правда.