Глава 22
Три месяца спустя.
— Может возникнуть чувство лёгкого покалывания на языке и губах, внезапные приливы жара к лицу, а также слезливость и головокружение. Не бойтесь этого, но обязательно сообщайте обо всех ощущениях мне.
— Хорошо.
— Вы готовы?
Я невольно стиснула подлокотники кресла.
— Да…
По медицинским показаниям, стимуляцию мозга токами мне разрешили только после плотного курса антидепрессивной терапии. И теперь, когда я чувствовала себя намного лучше — словно выбралась из душного тёмного бункера в реальную жизнь — было решено приступать к восстановлению памяти.
К этому моменту я уже вспомнила кое-что — отца, брата с сестрой и Оксану. Маму. Школьные годы, студенчество. Кирилла. Данилу и нашего сына. Но всё это было лишь обрывками, а скорее даже ошмётками памяти, в которых, к тому же, плотно затесались ложные воспоминания: сюжеты из фильмов и книг, чужие истории и новостные ленты — всё это так неразрывно перепуталось с моей реальной жизнью, что походило на мусорную кучу.
Я могла рассказывать долгую увлекательную историю о себе, но не быть уверенной, что это было со мной на самом деле. Могла вспоминать мельчайшие детали прошлого, но не суметь ответить на элементарный уточняющий вопрос по существу. Боялась того, чего не могла даже вспомнить и наоборот — безэмоционально «наблюдала» за тем, что должно бы было повергать меня в шок. Это было похоже на банальную шизофрению, но мой добрый доктор Айболит — да, да, я вспомнила как звали того мультяшного добряка в белом колпаке с красным крестом — успокаивал меня, говоря, что самый верный признак того, что это не шизофрения, как раз то, что я подозреваю, что это она.
«Настоящий больной всегда уверен в том, что он здоров, потому что не воспринимает своё состояние критически. У вас другое — вы сейчас словно коробочка с пазлами из разных наборов, и, прежде чем приступать к сборке именно вашей картинки, — говорил он, — нужно выявить и отсеять случайные элементы. На это понадобится время. Но уже сейчас я могу гарантировать, что ваше состояние полностью обратимо, просто наберитесь терпения»
— …Хорошо, тогда начнём, — ещё раз окинув взглядом усеянный датчиками шлем на моей голове, кивнул доктор. — Начинать будем с минимального воздействия, важно чтобы вы привыкли к ощущениям…
Воспоминания чаще всего приходили ко мне во сне. Я словно смотрела фильмы о самой себе, наблюдала за событиями со стороны. Утром я должна была подробно записать свои сны в специальный дневник и отдать его на проверку Айболиту. На основании этих данных строилась дальнейшая стратегия терапии.
Первый раз в шлеме прошёл очень гладко: я не почувствовала ни обещанного покалывания губ, ни головокружения. Просто вздремнула немного в кресле тихого, затемнённого кабинета и поспешила к своим малышкам.
Они родились семимесячными путём экстренного кесарева и первые пять недель жизни провели в специальном кувезе для недоношенных. Мне их даже не сразу показали, а когда я их всё-таки увидела, ужаснулась — они были такими крохотными и беспомощными!
Это был тяжелейший период моей новой жизни, когда я готова была сутками ошиваться под дверью отделения экстренной терапии, в надежде, что меня впустят именно сегодня. Но именно этот невыносимый страх потери и стал главным толчком к первым уверенным воспоминаниям… Маленький закрытый гробик, щемящее чувство потери, от которой невозможно сделать вдох. И пустота в груди…
А потом воспоминания понеслись словно лавина: адская смесь реальности и вымысла, от которой хотелось лезть на стену.
Это было очень трудное время, несмотря даже на сеансы психотерапии и курс антидепрессантов. Но на помощь мне снова пришли мои крошечки-девочки, два ангелочка, мамины солнышки…
Когда вошла в палату, доченьки уже кряхтели и куксились в ожидании близкого кормления.
— А кто тут такой сладенький? Кто тут заждался мамочку? — Укладывая их на специальную подушку, ворковала я. — Котятки заждались мамочку, лапушки мои ненаглядные…
Грудью мне кормить, увы, так и не пришлось — сначала из-за своего лечения, а потом и молока уже не стало. Но несмотря на искусственное вскармливание сейчас, когда Сонечке и Дашеньке исполнилось уже три месяца, они набрали положенный вес и аппетитом обладали отменным. А ещё — настолько одинаковыми личиками, что мне пришлось надеть на ножку каждой по цветному больничному браслетику — голубой и розовый.
Я думала, что уже после первого сеанса стимуляции мозга микротоками меня прорвёт на новые воспоминания, но ночь прошла вообще без снов. И только почти через неделю я проснулась в поту от чёткого понимания, что то, что мне сейчас приснилось — это не игра воображения, а действительно было, и я это вспомнила: как металась в тот раз по комнате не зная, куда деваться от удушающей обиды на Данилу — он не выдержал испытания! Он мне изменил!!! Это было подобно обрушению неба и концу света…
Как абсолютно ясно поняла в тот момент, что просто обязана отомстить. Меня разрывало от ярости, я такой, пожалуй, никогда раньше не испытывала. Обещанный Густавом откат? Да плевать! Но изменщик должен страдать так сильно, как только возможно!
Идея с инсценировкой самоубийства родилась спонтанно и показалась гениальной. Правда, пока я гнала к Волге, пару раз ловила себя на том, что не помню куда еду и зачем. Тогда я в растерянности останавливалась у обочины и, сжимая виски кулаками, заставляла себя вспоминать…
Потом помню то самое место на берегу — наше с Данилой… А дальше — как сижу босиком и в домашнем халатике на какой-то остановке, и пытаюсь собрать в кучу ворох расползающихся мыслей. Что было в промежутке — я не помню, только спутанное сознание здесь и сейчас, вялость и дезориентация. Наверное, это было заметно со стороны, потому что какой-то парень спросил, всё ли у меня хорошо. Я соврала, что да и попросила у него телефон.
Дальше снова провал, а потом я уже еду куда-то с Густавом. Мимолётное удивление, почему позвонила именно ему, но меня тянет в сон, и я вырубаюсь…
Наутро проснулась в незнакомой квартире, чувствуя себя значительно лучше. И не просто лучше — я словно прозрела, вспомнив как отправила машину с обрыва в Волгу, как радовалась тому, что Данила теперь до конца жизни будет винить себя в моей смерти… И ужаснулась! Заметалась по комнате, понимая всё и сразу: и недопустимую, беспощадную жестокость своей выходки, и поспешность вчерашней истерики. Сейчас становилось очевидно, что та девочка, Славка, повела себя крайне странно отказавшись от денег за выполненную работу, а Данила наоборот — был слишком уж в шоке от моей находки… Действительно, непритворно в шоке! Потом накатило воспоминаниями нашей с ним последней ночи — такой жадной, жаркой и искренней…
В комнату вошёл Густав, я бросилась к нему:
— Мне срочно нужно домой!
— Нельзя, ты что, забыла — твой муж тебя предал!
— Даже если так — не важно! Но я должна с ним поговорить! Пусть объяснит, как так вышло, пусть в глаза мне посмотрит и объяснит…
Чем жарче я доказывала свою правоту, тем сильнее меня охватывала слабость и странное, зудящее чувство где-то в голове, словно мысли начинают разбегаться, как если бы я прямо сейчас засыпала или была хорошо пьяна.
— Нельзя, Марина! — загородил собою дверь Густав. — Это откат! Ты не в себе, тебе нужно время, чтобы успокоиться!
— Всё что мне действительно нужно, это чтобы ты ушёл с дороги! Я не…
А он шагнул вдруг ко мне, вжимая в стену, и впился в губы поцелуем… Я замерла, не в силах не то, что сопротивляться — даже просто шелохнуться! Когда же он наконец оторвался от меня, я лишь заторможенно подняла руку и тронула свои губы, словно они были какими-то чужими. Или грязными.
— Ты… — хотелось утереться, но я лишь оторопело держала руку возле рта… Потому что то, что сейчас произошло показалось вдруг жутко знакомым. — Ты уже делал это раньше, да? Ты пользовался моим состоянием и… Целовал меня?! Ты целовал меня раньше?!
Он больно зажал моё лицо в ладонях:
— Я люблю тебя! — глаза горели злым безумием. — Неужели ты не понимаешь, как это мучительно — любить без ответа? Ты не должна быть с ним, он тебя ни во что не ставит, он приносит тебе только боль! Я знаю это! Ты к нему не вернёшься!
И вся злость, которую я ещё вчера испытывала к Даниле, обрушилась вдруг на этого… Мозгоправа.
— Руки убрал! — прошипела я так яростно, что он отпрянул. — Если я ещё хоть разу увижу тебя, о тебе узнает полиция, Густав. Помяни моё слово, шутки кончены!
— Ты не можешь так со мной поступить… Я не собачонка, которую можно приручить, а потом выкинуть!
— Я тебя предупредила, — перебарывая внезапный приступ головокружения, как можно твёрже повторила я и, отпихнув Густава с пути, пошла к выходу.
Удар по голове прилетел уже в коридоре. Помню, как у меня сначала клацнули зубы, и только потом плеснула боль, а вместе с ней неудержимо поплыли стены. Я пыталась устоять, но лишь беспомощно растопырила руки и… Последнее, что увидела в тот момент — склонившийся надо мной Густав…
***
Все воспоминания подробно записывались мною, и потом, когда к стимуляции мозга токами были подключены сеансы регрессивного гипноза, я поняла, как важно было вести этот дневник: то, что я рассказывала гипнологу во время транса, то, что было записано мною в тетрадку и то, что я могла вспомнить осознанно — всё это, будто дорожная карта со слов очевидцев, сопоставлялось, анализировалось и служило путеводителем для следующих сеансов.
Решиться на гипноз мне, кстати, было довольно сложно — слишком уж негативные остались воспоминания после Густава. Но, прежде чем приступить к сеансам, Айболит подробно рассказал мне что это такое, механизм работы, смысл и все варианты последствий.
— Гипноз противопоказан при психозах, некоторых случаях пограничного расстройства личности, при повышенном уровне тревожности, навязчивых состояниях и депрессии, — методично объяснял он мне. — И в случае с этим вашим Густавом, ситуация, судя по всему, была как раз из недопустимых. А если учитывать установку блоков на острые эмоции, так и вообще. Отсюда и так называемые откаты, которых при грамотном подходе быть не должно…
Местные специалисты уже знали от меня всю эту невероятно глупую с моей стороны историю с Густавом, но лишь разводили руками, потому что самого Густава и в глаза ни разу не видали. Я как будто сама себе его придумала. Но я не придумала. К сожалению.
Время шло, наступила осень. Мои девочки подрастали — научились сидеть, упорно пытались подняться на четвереньки и синхронно возмущались, стоило их только разлучить дольше, чем на пару минут. Я практически полностью восстановила память и научилась самостоятельно работать с «тёмными зонами», которых с каждым днём становилось всё меньше.
Теперь я получала другую помощь — психотерапевтическую. Во время сеанса регрессивного гипноза специалист погружал меня в транс, доводя до самого раннего детства, а потом начинал вести обратно и, натыкаясь на болезненные периоды, замедлял на опорных точках. Дальше, не выводя из гипноза, психотерапевт помогал мне проработать эти травмы, давая возможность перепрожить их заново и «правильно» Иногда на фоне этой работы у меня происходил настоящий катарсис, с выплеском запертых чувств и эмоций… А когда я возвращалась из гипноза в реальность, мы прорабатывали эти травмирующие ситуации повторно, теперь уже с уровня осознанности.
Все сеансы записывались на видео, и я могла просматривать их потом сколько угодно раз, переслушивать саму себя, снова вспоминать, снова понимать что-то новое…
Вскрылась, отболела и ушла ядовитая, невероятно глубоко запрятанная обида на маму — «Ваша программа самоуничтожения», как назвал её психотерапевт. Вместе с нею ушло чувство вины и неполноценности, а на их место пришла безусловная благодарность. Просто за то, что я есть.
Обнаружился скрытый страх и вина перед папой — чего я уж точно даже не подозревала в себе, ведь казалось, всё это осталось в детстве! Проработала и отпустила.
Мама с папой оказались базой, на которую нагромоздились все остальные проблемы, самая значимая из которых — Данила. Вернее, моё восприятие его. Оказалось, что он невольно стал для меня сразу и мамой, и папой, и тянул на себе всех моих тараканов, предназначавшихся родителям. Я вела себя с ним как инфантильная капризная принцесска, требующая безусловной любви и внимания, а он принимал и терпел… Но неуловимо сгибался под этой тяжестью. Ведь он не железный, нет. Он самый настоящий — в чём-то неидеальный, но заботливый и любящий. Обычный живой человек, которому просто необходимо получать отдачу за потраченные нервы и силы. Давала ли я ему это? Честно сказать, скорее нет.
Теперь я уже знала, кому чуть не раскроила поленом голову. Кто чуть не погиб в горящей избе, и кто такой доктор Данилов. Я сходила с ума, понимая, как глубока теперь бездна между нами, скучала по нему так отчаянно… Но не получала от Айболита ответов на свои вопросы: Что думал обо всём этом сам Данила? Как относился к моей беременности? Почему исчез и больше не появился в клинике?
— Думаю, будет лучше, если все эти вопросы вы зададите ему самому, — говорил Айболит. — Но для этого вам нужно окончательно стабилизироваться и взять за правило периодически работать с психологом в дальнейшем.
Поначалу, споры на тему того, можно ли мне уже связываться с родными или разумнее повременить возникали у нас с Айболитом почти каждый день, но вскоре я поняла, что это вовсе и не споры, а лишь бесконечное оттягивание резины, и несмотря на мои настоятельные просьбы, он просто не собирается давать мне возможность связаться с родными. Из чего я сделала вывод, что, похоже, нахожусь не просто в клинике, а в каком-то специализированном учреждении.
Неужели психушка? Тогда как я сюда попала — неужели Данила?.. Это заставляло смиряться. Человек, который едва не погиб от моей руки имел право и разозлиться, и обидеться, и даже изолировать меня от себя и от общества, чего уж там. И я брала себя в руки, перебарывала нетерпение и ещё усерднее работала со специалистами. Чтобы однажды вернуться, и поговорить об этом уже с самим Данилой.
Мне казалось, что я взрослею. Пересматривались ценности, перепрошивались прежние установки. Стало окончательно понятно, что отныне наши с Данилой жизни вполне могут пойти разными курсами… и это нормально. Да, мне отчаянно не хотелось этого, сейчас я любила и ценила своего Железяку в сотни раз сильнее, чем раньше, но истерика от вероятности потерять его, как ни странно, не накрывала. Не возникало желания топнуть ножкой и надуть губы, приковать его к себе жалостью, подавить и заставить чувствовать себя виноватым в моих проблемах.
Стало вдруг очевидно, что каждый из нас имеет право быть счастливым, и никто не обязан тащить на себе душевный груз другого. Это когда есть искреннее личное желание быть вместе и в горести, и в радости — тогда и ноша в радость, но из-под палки… Нет. И Данила не обязан бесконечно нянчиться со мной только потому, что когда-то любил меня и у нас был сын. Не обязан принимать меня теперь, после всего что случилось, даже если бы девочки оказались его кровными дочками.
Впрочем, зачем надумывать несуществующие проблемы? Нужно разговаривать.
А всё-таки мысли снова и снова возвращались к нашему с ним будущему. Воображение не могло нарисовать картинку, где я дальше без него. Можно ведь многое понять и принять… но учиться жить всё равно придётся заново.
*** *** ***
В тот раз очнулся от того, что кто-то шарит по моим карманам. Открыл глаза и спугнул этим какую-то шпану…
Парк, скамейка. Где я — понятия не имею. Голова дурная, как с похмелья, карманы пустые — ни денег, ни мобилы, ни документов. Только что-то типа визитки — «ТК Сокол» и написанный на ней от руки четырёхзначный номер.
Оказалось, что я в Нижнем Новгороде. Пи@ец. Как сюда попал — вопрос дурацкий и бесполезный. Гораздо важнее, что визитка эта — местной транспортной компании, пункт которой расположился совсем рядом от места, где я очнулся.
В пункте оказалось, что четыре цифры — это номер ячейки хранения, из которой после того, как я сообщил запрошенный, совершенно дурацкий пароль — дату рождения и имя-отчество доктора Данилова — мне выдали коробку, в которой я нашёл и свои документы, и кошелёк с мобильником.
Сработано было красиво и грамотно — меня и бомжи не обобрали, и имущество смог получить без паспорта. Вот только я по-прежнему не знал где сейчас Маринка. И то, что сам я «уезжал» из Москвы, а очнулся в Новгороде вовсе не значило, что перед этим не провёл почти месяц где-нибудь под Питером, например…
Тестю сообщать не стал. Зачем? Дураку понятно, что пока ОНИ сами не решат выпустить Маринку, любые попытки искать напрасны. Или ещё хуже — вредны для самой Маринки.
Правильно напророчил тогда Айболит — сначала я буду молчать от безысходности, а потом из благодарности. Так вот, безысходность происходила прямо сейчас. Оставалось надеяться, что будущая благодарность — это за то, что Маринка вернётся.
Впервые с того момента, как разнёс к чертям гостиную, вернулся в дом, и уже через неделю в нём закипел капитальный ремонт. Я суетился, подгонял работы. Мне казалось, Маринка нагрянет в любой момент, а у меня ни черта не готово… Но её всё не было.
Разные мысли лезли в голову, от самых чёрных вроде гибели в родах, до банальных — она просто не захотела ко мне вернуться. А может, так и не вспомнила куда именно…
Раздирало от всего этого. Но что я мог? Только ждать. И кто бы знал, как это окажется тяжело!
Эта тяжесть, на фоне отголосков заумных бесед с Айболитом, завела меня в кабинет психолога. Одного, другого… на четвёртом, почувствовав, что это наконец-то мой человек, я остановился.
И спустя три месяца уже знал много интересного о наших с Маринкой ролевых играх. Бесконечная карусель: жертва-преследователь-спасатель… Мы игрались в это с такой самоотдачей, что давно уже стёрли все границы, находясь одномоментно во всех трёх ипостасях. Но главным открытием для меня стало то, что я настолько любил «спасать» свою золотую королевну, что сам же и загонял её в жертвенность. Мне нравилось, что она нуждается во мне, нравилось быть для неё всем сразу — и отцом, и любовником, и начальником, и другом. Ради этого я потакал её капризам, не давая возможности расти, боясь потерять её, если она, вдруг, станет самостоятельной…
А доигрался лишь до того, что она нашла себе другого спасателя в тот момент, когда я тупо не справился. Подвёл. Разочаровал. Свалился с её пьедестала.
Понимать это было горько, одолевала сопротивуха, но я шёл дальше, закапываясь в первопричины, и неожиданно находя их в извечном «отцы и дети» Отец не справился в своё время с моей матерью, и я почему-то решил, что должен это исправить своим примером. И если мать моя была слишком самостоятельной, и сама решала с кем и когда ей быть, то я решил, что это и есть основная проблема, и культивировал в Маринке вечную маленькую девочку — беззащитную капризульку, с которой умел справляться только я. Рыцарь в сияющих доспехах, твою мать…
А ведь она другая. Она глубокая, отзывчивая. Понимающая. Она как целебный элексир на мои пацанячьи раны, и на самом деле спасателем была она, а я в ней просто нуждался — отчаянно и ненасытно. В её доверчивости, слабости и беспомощности. Она была моим катализатором роста и золотом высшей пробы за битву с самим собой. И это я, переняв её из рук тестя мечтательной юницей, так и не дал ей стать взрослой, самодостаточной женщиной. И даже сейчас я занимаюсь тем, что планирую, как и где она будет жить, когда вернётся. Чем будет заниматься. Как именно я буду её возвращать…
Но что, если она этого уже просто не захочет? Должен ли я придерживаться прежней тактики или… Или нужно отпустить?
Смириться с этим было трудно, особенно учитывая, что дети вполне могут оказаться моими. Но если Маринка захочет уйти… Она вольна. Без обид и истерик с моей стороны. Просто будем говорить по-взрослому, решать исходя из блага и потребностей детей.
Только бы она уже вернулась. Только бы вспомнила куда.