Глава 21

— Кто это? — испуганно заозиралась я, когда на самой вершине холма Густав едва не наехал на выскочившего навстречу нам мужчину. — Он что, не один? — имея в виду оставшегося в доме преследователя, ужаснулась я. — Он что… — и в этот момент, случайно обернувшись, заметила, что наша избушка горит. — Там же… — ужаснулась я, — там же люди! Там Наташа, и этот…

— Прекрати! — судорожно вцепившись в руль, отрезал Густав. — Я сам в шоке. А Наташа наверняка уже ушла лесом. И дом наверняка тоже она подпалила. Нам с тобой теперь и вернуться некуда, и отступать поздно — всё на нас повесят.

— Что значит на нас… — опешила я, и до меня вдруг дошёл весь ужас ситуации. — Что значит, подпалила и ушла?! Там же человек, Густав! Он же связан! Он погибнет!

— Если бы ты помнила сколько раз он пытался убить тебя, ты бы сейчас радовалась.

— Ты с ума сошёл?! Я бы никогда не пошла на убийство! Ты говорил, мы вызовем полицию! Мы не можем уехать, там человек погибает! — машинально хватаясь за руль, закричала я.

— Мы не можем туда вернуться! — заорал он в ответ, грубо отпихивая меня. — Неужели ты не понимаешь, что это настоящая охота! На тебя! А я всего лишь пытаюсь тебя спасти! Не мешайся!

За этой ссорой мы преодолели часть пути по пролеску и уже почти спустились с очередного холма к дамбе.

— Нет, Густав, я не поеду! Мы должны вернуться! Останови!

— Заткнись! — гневно рыкнул он, сосредоточенно всматриваясь в дорогу. — Потом ещё спасибо мне скажешь!

— Никогда я за это спасибо не скажу! Ты сумасшедший! Я не поеду с тобой! Останови! Останови!

Схватила его за руку, отдирая от руля, а Густав вдруг дёрнулся из моего захвата и не глядя, наотмашь, ударил по лицу.

Из глаз брызнули искры, я охнула, ещё даже не до конца понимая, что произошло — не веря в это, ужасаясь и возмущаясь, и в этот момент машину резко дёрнуло, всё завертелось…

***

Разбитая губа и синяки — это пустяки. Они сходили быстро, буквально по дням. Гораздо страшнее эта непреодолимая стена перед носом.

Я не знала, куда попала. Больше того — я даже не помнила, как именно сюда попала. Ну то есть предыдущую больницу, куда меня привезли после аварии, я запомнила, а вот эту… Я просто проснулась однажды и поняла, что всё изменилось.

Здесь были другие, комфортные условия, заботливый, улыбчивый персонал. Здесь меня окружили пристальным вниманием и круглосуточной заботой о здоровье — моём и моих деток. Именно здесь мне сказали, что я жду сразу двух, и объяснили откуда у меня этот шрам внизу живота…

Но на этом всё. На расспросы кто я, где я, кто они, чем всё закончилось в избушке и где сейчас Густав я получила лишь один ответ — у них нет этой информации, я поступила к ним как неопознанный пациент, которого не удалось идентифицировать. И вообще, мне, видите ли, нельзя волноваться, поэтому лучше бы мне пока обо всём этом не думать.

Но как можно не думать?

Я сходила с ума, не могла ни спать, ни есть. Мне не разрешали вставать с постели, по многу раз в день цепляли датчики на живот, и тогда я могла слышать сердцебиения моих малышей. Это не удаляло тревогу, но заставляло брать себя в руки. Ради них. Ещё мне цепляли какие-то датчики на голову, укладывали в какой-то агрегат. Приходили целыми докторскими группами и, стоя в палате и разглядывая меня как невиданную зверушку, о чём-то непонятно переговаривались.

«Амнезия, регрессия, психогенный, функционал, органическое поражение, привычное не вынашивание, глубокие блоки, системный подход, шоковая терапия, научная интеграция» — и многие другие непонятные слова пугали и вызывали смутное чувство тревоги.

Немного успокаивали лишь разговоры с одним из докторов — мужчиной с практически белыми бородкой клинышком и усами. Он, почему-то вызывал у меня смутное чувство доверия, как будто я знаю его давным-давно, а когда он, бывало, виделся мне во снах — на нём неизменно был смешной белый колпак с красным крестом на лбу и круглые очки.

Он частенько заходил ко мне в палату и подолгу с интересом выслушивал всё что я говорила, расспрашивал детали моих расплывчатых дежавю и страхов.

— Иван Иванович, скажите честно, моя память вернётся?

— Обещать не могу, но мы постараемся сделать всё возможное.

— А вдруг не получится?

— Тогда вы начнёте всё с чистого листа. И поверьте, многие хотели бы оказаться на вашем месте!

Не знаю, как многие, но я не хотела. Это мучительно — лежать бессонными ночами и слушать, как звенит в голове пустота. Раньше, когда мы с Густавом скрывались в доме, это состояние не было таким мучительным. Наверное, потому что тогда Густав уверял, что ещё совсем немного — и всё наладится, а я верила. А ещё, тогда у меня был враг, который словно дикий зверь кружил где-то поблизости, и это заставляло думать о насущном, соблюдать осторожность, тренироваться быстро прятаться в печку и всё такое. А теперь…

Теперь мне прямо говорили, что память может и не вернуться. Теперь я помнила тот удар по лицу, который словно переключил что-то в моей голове, заставляя не верить больше ни единому слову из тех, что слышала когда-то от Густава. У меня теперь не было даже врага, против которого нужно держать ухо востро — и не только потому что меня заверили, что сюда он пробраться точно не сможет, но и потому, что я-то знала, что он скорее всего сгорел! Вот и получается, что всё, что у меня осталось — это чувство вины и стена перед носом.

Однажды, в один из тех редких счастливых дней, когда мне разрешили прогуляться по коридорам, я дошла до оранжереи и застала там своего доброго доктора с каким-то мужчиной. Он был высокий, плечистый, и, пожалуй, даже симпатичный. Я почему-то замерла, глядя на него, словно впала в ступор, а мужчина лишь скользнул взглядом и безразлично повернулся ко мне спиной. Даже как-то по-хамски получилось. А вот добрый доктор разулыбался, и шагнул навстречу.

— Ну-у-у, моя хорошая, то, что вам разрешили вставать, ещё не значит, что пора отправляться в кругосветку. Возвращайтесь-ка к себе на этаж, и подождите меня там. Я скоро подойду.

Я послушно пошла прочь, но всё-таки уловила негромкое, обращённое к незнакомому мужчине за спиной:

— Вот видишь. Полная амнезия. Пол-на-я.

Я дождалась его, как и просил, на своём этаже. Мы ещё немного прогулялись по коридору, и я наконец решилась:

— А знаете, когда я увидела того человека рядом с вами, мне на мгновенье показалось, что я его знаю. Вернее, знала когда-то…

— В самом деле? — искренне удивился он. — Это очень интересно! Нет, конкретно этого человека вы знать не можете точно, но, возможно, вы когда-то знали кого-то похожего на него и теперь образ потянул за собой ассоциации… — Задумчиво потеребил бородку. — Занятно, занятно… Подумаем, как это можно применить.

Совпадение или нет, но с этого дня мне стали колоть успокоительное на ночь, и я наконец-то начала спокойно спать до самого утра. Действия лекарства хватало и на день, и всё сразу стало как-то ровно и тепло. Почти ушли тревоги и бесконечные, зацикленные на белой пустоте в голове мысли. Ко мне каждый день, без видимой причины, стала приходить врач-терапевт: измеряла давление, расспрашивала как я себя чувствую. Зачастили медсёстры с забором крови на анализ и доктор, которая следит за беременностью. Я заволновалась, и мне сказали, что срок беременности и состояние моего здоровья заставляют их быть внимательнее, но уверили, что бояться нечего.

А потом в мою палату неожиданно пришёл он — мой новый врач-терапевт, и я вдруг окончательно пропала.

В самый первый момент я его почему-то испугалась — может, потому что своим появлением он банально выдернул меня из полудрёма, а может, потому что спросонья его силуэт неожиданно напомнил мне силуэт за окном избушки, и испуганное подсознание тут же запаниковало. Но уже в следующий миг мы встретились взглядами, и мне вдруг стало так неловко и хорошо одновременно, что я растерялась… и повела себя как полная дура, просто отвернувшись к стене.

Он так и ушёл, не добившись от меня ни слова, а я лежала и не могла понять — что на меня нашло? Чувствовала себя глупо и стыдилась своего поведения, но как-то фоном, потому что все мысли занимал сейчас лишь от самый момент: встречаемся с ним взглядами… и во мне что-то ощутимо переворачивается, переворачивая заодно и весь мой мир.

Так и пошло: он приходил, я переставала дышать от волнения, вздрагивала и осыпалась мурашками от его случайных прикосновений. Таяла от его заботливого внимания и ауры абсолютной надёжности, но, смущаясь своей реакции, прятала её под маску нарочитой хмурости. А потом наступала ночь, и вместо прежней пустоты в памяти вплывали моменты наших встреч и тягучее, почти болезненное ожидание новых.

А однажды я вынырнула из дрёмы от того, что он гладит мой живот. Вот просто сидит рядом со мной на кровати и будто украдкой осторожно ловит ладонью шевеление малышей!

— Что вы делаете? — испугавшись такой близости, охнула я.

Он вскочил. Неловкий момент, какие-то взаимные отговорки, небрежные улыбки…

— Нужно измерить давление, — преодолев наконец странное смущение, традиционно берётся он за тонометр, надевает манжету… И вдруг накрывает мою руку своей: — Вы напряжены. Расслабьтесь.

Я кивнула и отвернулась, чувствуя, как выскакивает сердце — его пальцы оказались такими ласковыми, а прикосновение таким… интимным, словно он не судорожно напряжённый кулак мне разжал, а прижал мою руку к своим губам. Как тут можно расслабиться? Конечно, давление оказалось слишком высоким, а пульс частым. Я даже испугалась, что доктор Данилов, которого в мыслях я почему-то упорно называла просто Данилой, догадается в чём тут дело и прекратит меня курировать. Но он так и не понял и продолжал приходить, и постепенно словно заслонил собой ненавистную стену беспамятства перед моим носом и стал смыслом грядущего дня.

Но чем плотнее он занимал мои мысли, чем больше я нуждалась в его присутствии и становилась смелее, тем сильнее металась между мечтами и реальностью.

Я — непонятно кто, сообщница того, кто, похоже, убил двух человек, ведь я лично помогла ему в этом, оглушив врага поленом. Врага… От этой мысли становилось вдвойне хуже, ведь как ни крути, а тот человек был моим мужем, частью моей жизни. И у нас с ним, похоже, даже был ребёнок.

Сын? Дочь? Сколько ему лет? Как его зовут? И почему Густав ни разу даже не заикнулся о нём?

Надо сказать, что мне не было больно думать о своих родных — я их не помнила, они были словно иллюстрациями в книге, вымышленными персонажами. Но это не мешало мне понимать, что они где-то есть, и они тоже огромная часть моей реальной жизни. А значит, часть меня. И пусть сейчас я ничего не помню — но однажды память вернётся, и окажется, что у меня огромный багаж ответственности за спиной, не говоря уж от том, что прямо сейчас я беременна двойней.

Ну и зачем я такая этому невероятно привлекательному мужчине, доктору, от близости которого у меня разливается слабость под коленками и горят от жажды поцелуя губы? У него своя жизнь, в которой нет места полоумным пациенткам. Да о чём речь, Господи — сколько у него таких «потеряшек», как я? И каждая вторая, наверняка, тоже влюблена в него по уши…

Через эти мысли я и пришла к тому, что только делаю хуже, позволяя себе мечтать о нём. Нужно было срочно брать себя в руки… Но попытка отстраниться неожиданно привела к довольно откровенному разговору по душам. Началось всё с моих дурацких капризов, а закончилось тем, что Данилов рассказал мне о своих семейных проблемах, а я вылила на него боль своей амнезийной неполноценности. Я хотела развеять дурман притяжения, но в итоге лишь усилила его.

Это было как всплеск! Я словно вышла на следующий уровень безумия. Буквально подыхая от любви, едва дождалась следующего утра… Но вместо Данилова пришёл другой врач. И на следующий день. И потом.

Я испытала сильнейшее разочарование, но потом смирилась и признала, что это даже правильно. Ведь я кто — обычная амнезийная пациентка. Беременная двойней соучастница убийства, о котором никто не знает, но оно было. Как был и ребёнок, о котором я теперь знаю, но не убиваюсь этой разлукой, потому что просто её не помню. Но разве это оправдывает меня? Нет. Я испорченный, не подлежащий ремонту механизм недостойный любви. Тем более, такого мужчины, как Данилов. Теперь я знала это точно.

И я снова была совсем одна, с этой своей стеной перед носом и болезненным страхом окунаться в воспоминания о любимом докторе. Гнала их от себя, перебарывала, снова и снова убеждая себя в том, что всё он сделал правильно, когда перестал приходить. Как же это всё-таки было глупо, влюбиться в него! Он слишком для меня хорош. Я слишком для него никчемная…

А потом он пришёл снова. Как ни в чём не бывало, со своей чарующей улыбкой и сумасшедшей аурой. Сладко-больно всколыхнув в душе что-то такое… из прошлого. Но сейчас мне было не до воспоминаний. Сейчас я просто хотела спрятаться от очередного витка влюблённости, и поэтому скандально потребовала другого врача. А Данилов вдруг упёрся в ответ, хотя никогда раньше в споры не вступал и потребовал объяснений. И меня понесло… Я словно нащупала самую болезненную точку в своём нарыве и ковыряла её теперь, замирая в ожидании реакции Данилова.

— … или вам не сообщили, что я причастна к убийству двух человек?

А он мне в ответ про самооборону и отсутствие жертв пожара. Я растерялась — разве я рассказывала об этом кому-то из здешних? Но язык уже молол вперёд разума, словно просто отыгрывал какой-то давно известный ему сценарий спора:

— Вам просто не всё сказали.

— И что же мне не сказали?

— А что вам вообще сказали?

Он посмотрел на меня как-то странно, словно ситуация его забавляла. Словно он знал, что я сейчас сама не соображаю, что несу и зачем вообще затеяла этот дурацкий разговор.

— Ну-у-у… — смешно почесал в затылке, стягивая с головы шапочку, и…

А уже в следующий момент я увидела шрам. Он как щелчок выключателем — раз! — и осветил тёмные области. Я вспомнила ауру хищника из избушки, его голос, стать, даже звук шагов и дыхания. Вспомнила тяжесть полена в своих дрожащих руках, и глухой стук, с которым оно врезалось в голову этого…

Данила. Его звали Данила Магницкий… И он пришёл меня уничтожить.

Калейдоскоп обрывочных образов, ощущений, страхов и боли. Ничего конкретного, но паника — самая настоящая. Я задохнулась ею. Прямо сейчас я смотрела в лицо своему кошмару и запоздало понимала, что Густав был прав — монстр достанет меня даже из-под земли. И он достал.

Я отбивалась и звала на помощь. Он хватал меня за руки, пытался скрутить и может, даже, придушить — разве я понимала?

В себя пришла лишь когда реальность неожиданно замедлилась, и в этом замедленном кадре я сумела разглядеть Ивана Ивановича с опустевшим уже шприцем и двух медбратьев, бережно укладывающих меня в кровать. А потом невесомость.

Проснулась среди ночи от резкой боли в животе. Тут же поняла, что в промежности мокро. Мазнула рукой — что-то липкое, сладковато пахнущее. Снова резкая боль, я, задохнувшись, нашарила выключатель в изголовье. И обмерла, когда оказалось, что пальцы мои в крови…