Глава 20

К докторскому костюмчику мне также выдали очки в тонкой серебристой оправе со стёклами вместо диоптрий и фонендоскоп на шею. Выглядело я во всём этом довольно солидно, хотя и не уверен, что тянул на терапевта — скорее, на костоправа.

А ещё была прослушка и микрокамера в защёлке бейджа. И инструкции, больше похожие на пошаговый сценарий каждого моего визита. Я чувствовал себя букашкой под микроскопом и понимал, что Маринка в таком случае вообще препарированная клетка — открытая и беззащитная перед своими исследователями. И это злило, но выбора не было.

Перед выходом на первое «задание» я сдал «зачёт» на знание должностных инструкций и умение пользоваться тонометром. И с одной стороны, всё это было даже забавно, а с другой… В голове не укладывалось, что всё это происходит с нами. И чем дальше, тем больше я был благодарен неведомому поручителю за то, что имел сейчас возможность быть рядом с Маринкой. Хотя бы так.

Волновался, как пацан перед первым свиданием, почти не спал ночью. А в итоге:

— Здравствуйте, Марина Андреевна, — с порога начал я, с трудом, но стараясь выглядеть как можно естественнее. Маринка в этот момент лежала на кровати, и, едва заметно вздрогнув при звуке моего голоса, распахнула глаза. — Я ваш новый лечащий врач, меня зовут Александр Петрович, и я…

Она нахмурилась вдруг, и мне показалось — сейчас узнает… Но она лишь окинула меня контрольным настороженным взглядом и отвернулась к стенке. И я завис. С одной стороны — мне и самому нужно было время, чтобы справиться с эмоциями от встречи с нею, а с другой — такого откровенного игнора я, если честно, не ожидал. Я тут врач, вообще-то, или кто?

— Вижу, вы не очень-то мне рады? — Совсем не по инструкции ляпнул я. — Придётся немного потерпеть, ваш прежний доктор ушёл в отпуск. — Маринка и теперь не отреагировала, и я почувствовал себя вдруг просто дураком. — Может, скажете, хотя бы, что конкретно не так?

В ответ тишина. Я постоял ещё немного и вышел. Такого поворота событий мои грёбанные инструкции не предусматривали.

Следующий раз я пошёл к ней перед обедом, и на этот раз ко мне присоединился Айболит.

— Марина Андреевна, — присев на край кровати, погладил он Маринку по плечу, — я очень прошу вас взять себя в руки и позволить Александру Петровичу выполнять свою работу. Вы же понимаете, что это нужно в первую очередь вам и вашим деткам. Ведь понимаете?

Она будто бы нехотя, но кивнула, и подняла на меня взгляд, но тут же отвела и безразлично отвернула голову.

— Хорошо, пусть работает. — Еле слышно, одними губами.

— Ну вот и славно. Александр Петрович, Марина Андреевна согласна быть послушной.

Эта его манера общения, словно Маринка была маленькой девочкой, а то и вовсе — дурочкой, коробила, но вся соль в том, что и я сам был сейчас в таком же положении. Айболит подобно кукловоду раздавал нам роли, и только что пальцем не грозил за то, что мы отклоняемся от его сценария. Внутри у меня всё клокотало, но я лишь взялся за тонометр:

— Марина Андреевна, — в этой нелепой ситуации даже имя её ложилось на язык непривычно и чуждо, — давайте измерим давление…

Вот так, под пристальным присмотром Айболита, я провёл свой первый полноценный «осмотр» пациентки. Волновался, особенно когда, надевая манжету, невольно коснулся Маринкиной кожи пальцами. Или, когда, делая вид что слежу за биением пульсометра на мониторе, сам не мог оторвать взгляд от того, как Маринка опускает ладонь на живот и поглаживает его, а в ответ по нему пробегает едва заметная волна шевеления изнутри.

Ряд вопросов о самочувствии. Уточнил, нет ли у неё вопросов ко мне. Она едва заметно мотнула головой, но за всё время так больше на меня и не взглянула.

Следующие несколько дней ситуация повторялась: я задавал одни и те же дежурные вопросы, Маринка, пряча взгляд, давала мне такие же дежурные ответы. И всё. Потаённые мечты о том, что, увидев меня, она волшебным образом всё вспомнит, развеивались как дым. Я погружался в отчаяние, Айболит же наоборот, казался воодушевлённым.

— Не понимаю, какой во всём этом смысл? — едва сдерживаясь, вопрошал я у него. — Пока мы с ней общаемся по вашим инструкциям, всё будет происходить так, как происходит. Дайте мне больше свободы!

— Не время. На данный момент и без того всё складывается очень интересно.

— Интересно? В чём?! В том, что она на меня даже не реагирует? Как весь этот цирк поможет вернуть ей память?

— В отношении памяти всё действительно оборачивается не по ожиданиям. Я предполагал, что ассоциативный поток создаст предпосылки для воспоминаний, но ошибся. Похоже, ассоциации у вашей супруги возникают лишь на фоне эмоциональной нестабильности, а сейчас она, как видите спокойна, и её блоки непоколебимы.

— И что это значит?

— Возможно, ей нужен шок, который мы не можем дать ей прямо сейчас, не рискнув беременностью. Кстати, по словам Марины Андреевны, там, в доме, на фоне острого стресса от появления супруга-злодея на неё навалился целый шквал неясных образов из прошлого, среди которых она вдруг ясно вспомнила состояние брошенности и вины, и даже сумела связать их со своей матерью. Вы, своим рассказом о детстве супруги, и о том, что её мать действительно её бросила, подтвердили реальность этих воспоминаний. И в данной ситуации очень интересно, что именно этот триггер вскрылся первым. Не гибель ребёнка, не семейные проблемы, а именно мать и её предательство. Понимаете?

— Нет.

— Срабатывание именно этого триггера может говорить о его ключевой значимости в формировании психики, когда все последующие состояния, включая и суицидальный эпизод, являются лишь следствием давней психотравмы. Это как клеймо, или, как говорят люди религиозные — крест, который каждый из нас получает при рождении. В идеале, у каждого он свой, но иногда человек неосознанно выбирает чужой, и, похоже, ваша жена взвалила на себя крест своей матери, в виде хронического чувства вины и потребности быть наказанной за брошенных детей. Сюда же плюсуйте и ощущение недолюбленности по причине уверенности в собственной недостойности этой любви, и связанные с этим модели поведения.

— Вы серьёзно? Всё из-за того, что её мать оказалась кукушкой?!

— Да. Так тоже бывает. И мы с коллегами даже склонны сойтись на том, что именно эта детская психотравма и стала для вашей супруги психогенным фактором привычного не вынашивания беременности. И эта теория находит подтверждение в том, что как только разрушающая программа травмирующей памяти оказалась заблокирована — Марина Андреевна получила естественную для её физического здоровья возможность вынашивать беременность. Понимаете? Всё из головы. И если всё действительно так, то вашей супруге ещё стоит сказать Густаву спасибо за счастливую возможность родить.

Я потом всю ночь не спал, думая об этом. О том, как неожиданно и тесно всё сплетается. Был ли я благодарен Густаву? Нет, я по-прежнему хотел его убить. Меня корёжило от ненависти при мысли, что он прикасался к моей Маринке, что она, возможно, носит его детей… Но на следующее утро я застал Маринку в её палате спящей.

Она спала, а я стоял рядом и смотрел: на её припухшие губы и нос картошкой, заметно раздобревшую грудь и плавно округлившуюся фигуру. Прекрасная и непорочная в своём священном праве быть матерью — как Мадонна! Она так мечтала об этом, так ждала и уповала на чудо, и теперь, когда чудо случилось — это так несправедливо, что она даже не может осознать всю его значимость.

А я? Что важнее для меня — непременно быть биологическим отцом этих детей, или чтобы это просто были дети моей жены?

Второе. Клянусь Богом — второе! Даже если это будет значить, что Маринке больше не нужен я.

Осторожно присел на край кровати и, замешкавшись на мгновенье, опустил руку на Маринкин живот. В ладонь тут же толкнулось изнутри, и я закусил губу, сдерживая восторг. Вот и сбылась давняя мечта идиота — погладить арбузик своей королевишны. Двое… Это же долбануться можно! Настоящее чудо! Повёл ладонью, ловя шевеление…

— Что вы делаете?

Я, словно воришка, пойманный с поличным, отдёрнул руку и вскочил. Маринка глянула на меня взволнованно, и тут же, стремительно заливаясь румянцем, отвела взгляд.

— Извините, вы спали, и я… — замямлил я.

— Да нет я… Я просто не ожидала. Это вы извините, я вас, кажется, напугала.

— Сам виноват. Нужно было сначала разбудить вас…

Она смущённо улыбнулась и ничего не ответила. Я немного потупил, откровенно пялясь на неё, и обречённо перешёл к инструкциям.

— Нужно померить давление.

— Да, конечно, — поспешно согласилась она, протягивая руку.

— Как себя чувствуете?

— Нормально…

— Но вы напряжены, — снова нарушая директивы заметил я и, внаглую положив ладонь на её судорожно сжатый кулак. — Расслабьтесь.

Она кивнула и по обыкновению отвернула от меня голову. И хорошо, потому что я, наверное, был похож сейчас на счастливого пацана-переростка, впервые прикоснувшегося к женщине. Аж в ушах шумело от распирающего чувства влюблённости… в собственную жену.

Маринкино давление тоже оказалось сильно завышенным. Этого не хватало!

— Сто шестьдесят на сто пятнадцать! — громко сообщил я, впервые надеясь, что мои визиты не просто записываются, но и мониторятся в режиме реального времени. — Вы правда нормально себя чувствуете?

Она, не поворачиваясь, кивнула. Я растерялся — и что дальше? Я же, вроде как, доктор? Но уже в следующий миг подоспела помощь — медсестра с чемоданчиком.

— Давление высокое, — идиотски сообщил я ей, и она кивнула. Но вместо того, чтобы дать лекарство, принялась брать у Маринки кровь из вены. А я… я просто направился к двери, как и предписывала инструкция. Но, выходя, задержался. — Всё будет хорошо, Марина Андреевна. Просто отдыхайте…

Каждый новый день был как один, но всё-таки неуловимо другой. Мы с Маринкой были чужими, но в тоже время словно связанными какими-то странными узами. Может, это было моё личное восприятие, но каждый раз оказываясь в одной комнате только вдвоём, мы словно замедлялись и постепенно растворялись… Друг в друге? Я не знал. Маринка то смущалась меня, то откровенно рычала и выказывала откровенное пренебрежение. Но иногда мне казалось, что она ко мне тянется… Но я не был уверен, что это не полёт моей бурной фантазии.

Минула неделя, бессонница стала моим обычным состоянием. Я не волновался ни о ЮгРегионСтали, ни о том, что там, на воле, все наверняка уже стоят на ушах, пытаясь меня отыскать. Я весь, каждую минуту времени, душою был в Маринкиной палате. И мысли, мысли, мысли…

Больше всего волновал вопрос — а что, если память так и не вернётся? Будет ли это та самая Маринка? Останусь ли тогда и я тем самым Данькой? Захочет ли новая Маринка видеть меня в своей новой жизни? И захочу ли этого я сам?

Ответов не было ни у меня, ни у Айболита. Он вообще не парился этой стороной вопроса, ему было важно лишь чтобы эксперимент дал значимые для его исследований результаты. И не принципиально в каком векторе будут развиваться события — в сторону восстановления или полного обнуления, для него и то и другое было интересно. Наука и ничего личного.

— Смотрю, у вас сегодня хмурое настроение? — спросил я как-то, вот уже пару дней с болью в сердце наблюдая, как Маринка, отвернувшись носом в стену, страдает хандрой. — Мне кажется, я вас понимаю. Вы вынуждены сидеть в четырёх стенах, и это тяжело, но постельный режим не продлится вечно, просто постарайтесь…

— Понимаете? — неожиданно повернулась она ко мне. — Да что вы можете понимать? У вас работа такая — заговаривать мне зубы. И спасибо, конечно, но я в этом не нуждаюсь!

— Ничего подобного, — спокойно поправил я дурацкие очки. — Я действительно очень хотел бы вам помочь. Вы просто скажите чем, и я сделаю всё от меня зависящее.

Она усмехнулась и снова отвернулась, но я уже увидел в её глазах слёзы. Сердце сжалось.

— Знаете, в вашем положении такое бывает. Чем ближе к родам, тем эмоциональнее вы будете становиться и…

— Доктор, у вас есть дети?

Я растерялся. Не был готов к такому вопросу, тем более от Маринки. И в тот момент я даже не вспомнил про грёбанные инструкции. Присел на край кровати.

— Есть. Сын.

И замер в ожидании ответа.

— Ммм… — после мучительной паузы протянула Маринка. — Значит, каждый раз после работы вы возвращаетесь домой, обнимаете его, он вас. Вы спрашиваете, как у него дела, он вам что-то рассказывает. Вы для него самый родной человек на свете, он вас любит и знает, что может на вас положиться, а вы…

— Он живёт с другой семьёй, — перебил я. — Я его не вижу, и он называет отцом другого мужчину.

Она чуть помедлила и развернулась ко мне.

— Так вы в разводе?

Я усмехнулся. Твою же мать, какой… горький разговор! Неправильный. Всё это должно было быть иначе.

— Нет.

Наверное, мой взгляд был слишком пристальным, слишком тоскующим, потому что Маринка стушевалась под ним, взволнованно потянула на себя покрывало… И я опомнился, встал с её кровати. Прошёлся по комнате, ожидая что теперь-то точно в любой момент заявится Айболит или ещё кто-нибудь из надзирателей, но они почему-то медлили.

— Я, кажется, поняла — вы и не были женаты, да?

— Нет, я женат.

— Но, тогда, как же…

— Банально. Я предал свою жену, и у меня родился сын на стороне.

— А-а-а… — И она растерянно отвела взгляд, но тут же посмотрела на меня снова. — Но вы об этом сожалеете, да? Я вижу, что вы переживаете.

— Я сожалею о том, что сделал ей больно, — глядя прямо ей в глаза признался я. — Очень сожалею. Я даже не могу найти слов, чтобы передать всю степень своего раскаяния… — закрыл глаза, выдохнул. — Но о том, что родился сын — нет. Об этом невозможно сожалеть, ребёнок не виноват в грехах родителей.

— А что об этом думает ваша жена?

Я снял дурацкие очки, потёр переносицу.

— Ничего. Она меня просто ненавидит.

— …Мне жаль. Правда, жаль. А как её зовут?

Я улыбнулся:

— Марина.

— Серьёзно? Как меня?

Чувствуя подступающий к горлу ком, кивнул:

— Как вас.

Повисла пауза. По классике жанра, именно в этот момент Маринка должна бы была шлёпнуть себя по лбу и воскликнуть «я вспомнила!»… Но ничего подобного не происходило. Вместо этого она вздохнула:

— А у меня ведь тоже уже есть ребёнок.

Я напряжённо замер.

— Но я поняла это только когда попала сюда. А до этого думала, что шрам внизу живота — это после операции на мочевом. Мне так говорили.

Я стиснул зубы, понимая, кто именно ей это втирал.

— А здесь врачи сразу сказали, что это от кесарева. — Сокрушённо покачала головой и, неспеша села на кровати, трогательно обхватив живот руками. — Значит, у меня уже есть ребёнок, понимаете? А я его даже не помню. Он где-то живёт, ждёт меня, возможно нуждается во мне, верит, что когда-нибудь я вернусь… А может, думает, что я его бросила? — в глазах её заблестели слёзы. — И когда я думаю об этом, мне становится так… — Замолчала. Я тоже отвернулся, смаргивая щиплющую глаза дымку. — Но я ничего не помню. Вообще ничего. Я как будто упёрлась носом в стену и пытаюсь смотреть сквозь неё, но у меня не получается. И мне так страшно, что никогда и не получится… Это ужасно — потерять память. Ты как будто ненастоящий, тебя как будто нет на самом деле… — помолчав, подняла на меня взгляд. — Вот в чём дело, понимаете? И вы можете сколько угодно говорить мне, что всё образуется и пытаться меня утешить, но на самом деле вы даже не представляете, о чём я говорю. И слава Богу. А с женой вам нужно просто поговорить по душам и рассказать всё то, что сказали мне. Возможно, она поймёт. Мне кажется, я бы поняла.

Открылась дверь, и в палату вошла вечная лаборантка, а следом за нею медбрат — явно по мою душу.

— Всё будет хорошо, — дежурно улыбнулся я Маринке, впиваясь в неё взглядом и жалея лишь об одном — что не поддался импульсу, и не обнял её за мгновенье до того, как пришли надзиратели. — Сейчас у вас возьмут анализы, а потом отдыхайте.

— Опять? — не поднимая на меня взгляд, обречённо усмехнулась Маринка. — Вы что-то прям зачастили. Скоро всю кровь у меня заберёте…

После этого разговора Айболит неожиданно велел мне притормозить с визитами. Пауза длилась бесконечные четыре для, за которые я буквально извёлся. Я задавал ему прямые вопросы о том, как движется эксперимент, какие новые прогнозы они делают, есть ли вообще хоть какие-то изменения.

— В плане памяти с Мариной Андреевной всё по-прежнему — никак, но вот Густав заявил, что готов к сотрудничеству. — Будто между делом обронил однажды Айболит. — Правда, утверждает, что от него ничего не зависит, потому что он и сам не знает, как снимать подобные блоки. И я скорее верю ему, потому что он оказался интуитом. Всё что все эти годы он делал, вмешиваясь в работу чужого сознания, он делал, полагаясь лишь на интуицию. Так что говорить о каком-то понятном алгоритме для произвольного воспроизведения на данный момент не приходится. Могут пройти годы исследований и испытаний, прежде чем подобная система будет выработана и утверждена. Кстати, сессии с вашей женой он, оказывается, начал задолго до её амнезии, именно в тот период, когда вы впервые заметили напряжённость в ваших с ней отношениях… И он утверждает, что она сама пришла к нему с просьбой помочь разлюбить вас. — Долгий внимательный взгляд на меня. — А хотите знать, какой мотив был у него?

Я промолчал, Айболит улыбнулся и запустил видео. На ролике этот иностранчик — у меня аж в глазах потемнело, когда я его увидел — просто так, словно о погоде, заявил:

— Потому что я её люблю.

Я чуть не зарычал. Гад… Да как он смеет, вообще?!

— Но вы же как никто другой понимаете, что её ответные чувства к вам — это всего лишь вами же навязанные ложные представления? — спрашивал Айболит на видео. — И что это не могло продолжаться до бесконечности?

— Она должна была родить, и это дало бы мне дополнительные крючки для удержания. Мы бы уехали туда, где у неё не осталось бы ни одного маячка для памяти, родили ещё детей, и постепенно новая жизнь и забота о детях полностью выместила бы из её подсознания всё прошлое…

Я хрустел кулаками и бурчал, что однажды обязательно его убью, а Айболит остановил видео и, пытливо поглядывая на меня, сложил руки на груди.

— А если серьёзно, Данила Александрович, то ситуация такова, что мы не можем гарантировать ничего. Да ещё и надежды на помощь Густава стремятся к нулю. После того, как ваша супруга родит, мы сможем приступить к серьёзному лечению: стимуляции мозга токами, глубокому гипнозу и так далее, но по-прежнему не сможем ничего гарантировать. Однажды ваша супруга может вспомнить всё, а может никогда не вспомнить ничего. Может вспомнить всю жизнь от рождения, но забыть последние полгода изоляции, включая и текущую беременность. Может вспомнить исключительно негативные события, а может, наоборот, вспомнить всё кроме негатива. Вспомнить вас и никого больше, либо кого угодно кроме вас. Ложная память может оставить неизгладимый след на памяти реальной, и подсознательная непреодолимая неприязнь к вам так и останется навсегда. Игры разума непредсказуемы, и вы должны быть готовы к этому. И во всей этой ситуации я лично могу предложить вам лишь один гарантированный сценарий: оставить всё как есть. То есть, позволить вашей супруге начать жизнь с чистого листа. На данный момент она вспомнила ничтожно мало, и даже мысли о том, что где-то у неё есть ребёнок постепенно утихнут. Так уж устроена психика — мы можем совершенно искренне плакать над фильмом или книгой, но эта боль всё равно проходит, потому что не находит реального подкрепления. Для вашей супруги рождённый ранее сын — это как книжный герой. Она сопереживает ему, но он для неё не реален. И если ей прямо сейчас сообщить, что он давно уже погиб, она скорее всего испытает облегчение от того, что ей не обязательно его вспоминать. Что он не ждёт её и не страдает без неё.

— Что вы несёте… — прорычал я, закипая.

— Дослушайте, Данила Александрович! На данный момент вы для Марины Андреевны Бог, потому что именно вы будете определять, что дальше. Мне как учёному одинаково интересно любое развитие событий, такой уж у вас интересный случай, а вот вам… Подумайте только — вы можете начать с нуля. Вместе с ней. Густав ведь говорит теоретически верные вещи: если состояние Марины Андреевны стабилизировать, а потом вывезти её на постоянное жительство туда, где она ещё ни разу не бывала и где ей нечего вспоминать, то с большей долей вероятности случится то, о чём говорил Густав — новая жизнь и новая память станут для неё единственной реальностью. Конечно, во избежание откатов придётся периодически обновлять блоки, но при этом, только подумайте, вы просто начнёте всё сначала — без боли и трагедий, а главное — вместе. Ведь это только вам казалось, что всё время нахождения здесь вы лишь бесцельно измеряли Марине Андреевне давление. Мы же наблюдали за ней иначе. Глубже. Пристальнее. И вот здесь, — открыл передо мной папку с бумагами, — вы можете видеть полный непредвзятый отчёт о её состоянии. И знаете, что он говорит?

— Вы издеваетесь? — поднял я на него тяжёлый взгляд. — Вы специально говорите так, чтобы я ни хрена не понимал?!

Злился и нервничал. Меня возмущало происходящее, но в то же время я вдруг поймал себя на мысли о том, что невольно задумываюсь — а что, если и действительно начать с нуля…

— Нет, я не издеваюсь, — вскинул Айболит ладони к груди. — Честно. Просто вот это, — вернул папку к себе, — результаты анализов и тестирования состояний Марины Андреевны до ваших посещений, в процессе и после, а также в период вашего многодневного отсутствия и сразу после неожиданного известия, что вы сейчас подойдёте… И, говоря простым языком, на этих бумажках запротоколирована самая что ни на есть классическая клиническая картина острой влюблённости.

— Чего? — не понял я.

— Да-да. Можно обмануть себя и других отстранённым поведением, можно сдержать свои эмоции, включить здравый смысл и придумать себе тысячу причин почему НЕ, но невозможно обмануть свою гормональную систему. Гормоны вашей жены вопиют о сумасшедшей, неконтролируемой влюблённости… в вас. При том, что она даже не помнит вас в роли мужа, и вы для неё сейчас лишь приходящий врач-терапевт. — Айболит с довольным видом откинулся на спинку кресла. — Вот такая поистине великая и прекрасная драма на стыке науки и мистики разыгрывается перед нами. И я, признаюсь честно, восхищён возможностью наблюдать это. Подумайте только: сейчас ваша супруга свободна от прошлого, и она влюблена в вас не за что-то, а потому что её тело приказывает ей это на уровне базовых инстинктов. Вы её мужчина, она ваша женщина — так решила за вас природа. Но что если подключится сознание, и Марина Андреевна вдруг вспомнит былое: гибель ребёнка, ваше так называемое предательство и прочее? Не забывайте, что от любви до ненависти — один шаг, причём, в буквальном смысле: разница лишь в парочке дополнительных молекул в формуле гормона, и вот он уже превращается из любви в ненависть… — Помолчал, с прищуром поглядывая на меня. — Понимаю, что выбор не простой, но и вы подумайте, Данила Александрович. Это действительно ваш счастливый второй шанс!

И я думал. Это было очень странное чувство: с одной стороны, возмущала сама мысль о том, чтобы отнять у Маринки всё то, чем она так дорожила, начиная от родителей и заканчивая «Птицами» Но главное — память о нашем сыне, которую Маринка так бережно хранила.

Но с другой стороны… Наш сын — эта ведь и самая огромная боль её жизни и, может, и не плохо, если у неё появится возможность жить дальше без неё? Отпустить, как сюжет печального романа, и погрузиться в новую, счастливую реальность. Разве Маринка не выстрадала это право?

Не говоря уж о том, что и сам я стоял сейчас на рубеже, за которым царила полная неопределённость. Мне было откровенно страшно: Айболит довольно ярко описал возможные перспективы, и по всему выходило, что если к Маринке вернётся память, то с огромной долей вероятности вернутся и проблемы наших отношений. И не факт, что Маринке захочется окунаться в это дерьмо снова. Тем более, теперь у неё, дай то Бог, будут дети. А что смогу дать ей я? Унизительные воспоминания о затянувшемся предательстве? Нелепые оправдания, что ничего у меня с этой Славкой не было? Да кому это теперь нужно?! Всё это теперь так мелко — аж самому смешно. И от того ещё страшнее.

Но можно попробовать обхитрить судьбу. Айболит правильно говорит — второй шанс. Тем более, что здесь, в этой вероятной новой жизни у нас с Маринкой с самого начала будет главное — взаимная любовь, не омрачённая горьким прошлым. И она уже есть, и стоит лишь подняться этажом выше и пройти в соседний корпус, чтобы…

Ненавидел себя за это малодушие, но тут же задавался вопросом — а что, если вот именно это и есть судьба? Тот самый счастливый случай, которого многие ждут, порой, всю жизнь, но так и не дожидаются… А мне достаточно лишь принять решение.

Красивый служебный роман: он врач, она пациентка. Нежданная симпатия, притяжение, зарождение новых отношений… Разве плохо? Оставить прошлое в прошлом и идти вперёд налегке. Вместе. Это похоже на сказку, но при этом вполне реально.

Так над чем я вообще думаю?!

— У вас есть ответ? — спросил меня на следующее утро Айболит.

Я внутренне собрался… и молча мотнул головой. Он понятливо кивнул:

— Время терпит. Думайте. А пока возобновите визиты к вашей пациентке. Мне кажется, она заждалась.

Сегодня я шёл к её палате как никогда медленно. Влюблена… От этой мысли губы сами по себе расползались в улыбке и не было никакой возможности это контролировать. Вот ведь зараза, а! Какая виртуозная игра — если бы не Айболит с анализами, я бы и не догадался! Невольно вспоминалась наша с ней юность, когда всё только начиналось: Маринка приходила ко мне домой, смотрела телек и, вильнув хвостом, уходила — неприкасаемая королевна, блин. А я с ума сходил, пытаясь понять, что ей не так… Это потом уже, полгода спустя, оказалось, что с самого начала всё было так. И влюблённость уже была, и ходила она ко мне, потому что не могла устоять… Но как виртуозно выносила мозг тогда, в моменте!

Невольно замедлил шаг — нужно было успокоиться прежде, чем заходить в палату. Боялся выдать себя — воспоминания разбередили душу, заставили чувствовать себя влюблённым юнцом, которому и море по колено и всё на свете по плечу.

Остановился, и улыбка сползла с лица…

Я ведь всего лишь вспомнил о нас прошлых, но оказался счастлив от этого здесь, в настоящем. У меня есть эти «МЫ» и что бы ни случилось дальше — их у меня никто не отнимет. А что есть у Маринки? Стена перед носом, сквозь которую она мучительно пытается увидеть хоть что-нибудь. И романтичная влюблённость в своего лечащего врача…

Но стоит только вспомнить через сколькое мы прошли, когда ещё не умели ещё любить по-настоящему, и становиться понятно, как это, по сути, мало — просто влюбиться. Влюблённость — ещё не любовь, вот какая штука. И тогда мы сумели пройти этот путь только потому, что очень хотели. Оба. Но кто сказал, что сумеем снова? Что Маринка этого захочет? Что я потяну? А если нет — то, что тогда? У меня-то останемся «мы прошлые», а что останется у неё? Стена перед носом.

Имею ли я на это право?

— У вас всё хорошо? — спросила санитарка со шваброй, и я понял, что давно уже нелепо стою перед дверью в палату.

— Да, всё в порядке. — И повернул, наконец, ручку.

Маринка вытаращилась на меня, словно не ожидала увидеть, и стремительно зарделась.

— Здравствуйте, Марина Андреевна, — немного растерявшись, улыбнулся я. Получается, Айболит не предупредил её, что я приду, так что ли? — Как ваши дела? — В ответ молчание. — Марина Андреевна?

— Я не хочу с вами говорить, — неожиданно отвернулась она к стене. — Пришлите мне другого врача!

Я опешил. Опять всё шло не по инструкции, но честно сказать — плевать я на неё сейчас хотел! Какие инструкции могут предусмотреть Маринкины загоны? Мне нужна была свобода, чтобы общаться с ней по-человечески.

— Что-то не так? Я правда не понимаю…

— Отстаньте от меня!

— Не отстану, — решительно положил я «историю болезни» на тумбочку и опустился на край кровати.

Напряжённая пауза… и Маринка удивлённо полуобернулась.

— Вы что, собираетесь здесь сидеть?

— Да. До тех пор, пока вы не объясните, в чём дело. Но может, и дольше, — понял вдруг, что флиртую с ней, улыбнулся. — Не решил ещё.

Взгляд глаза в глаза. Меня до самых пяток пробирает желанием кинуться на неё и придушить в объятиях, а она озадаченно вскидывает бровь:

— А это разве не противоречит вашим инструкциям?

Тут уже обалдел я.

— Каким ещё инструкциям?

— Вот уж не знаю! — фыркнула она. — Но должны же у вас быть какие-то правила для работы с непослушными преступниками?

— Почему преступниками?

— А кем ещё? Или вам не сообщили, что я причастна к убийству двух человек?

Я растерялся. Всё, что было в моих инструкциях — это покидать «сцену» в любой непонятной ситуации. Но как я мог просто встать и уйти? Тем более сейчас, когда Маринка, едва ли не впервые за эти дни, смотрела мне прямо в глаза и явно ждала моей реакции, а я смотрел в её, и впервые за все двадцать лет неожиданно ясно видел в них не капризную королевишну, а растерянную хулиганку с чердака, провоцирующую скандал для того, чтобы доказать самой себе, что плохая, брошенная мамой девочка действительно недостойна ни любви, ни сочувствия… которых так хочется, но так страшно попросить!

Я достаточно быстро обучаюсь, доктор Айболит?

— Вы ошибаетесь, — снял я бесполезные очки и сунул в нагрудный карман. — В том пожаре все выжили. А ваши действия вообще попадают под самооборону в состоянии аффекта.

Она недоверчиво усмехнулась.

— Вам просто не всё сказали.

— И что же мне не сказали?

— А что вам вообще сказали?

Смотрела так дерзко, как умеет только Маринка… загнавшая саму себя в угол. Я едва сдержал улыбку. «Ну, так-то мне сказали, что ты, бестолочь, в меня влюблена. Так что кончай тут ребусы разводить, давай лучше целоваться…» С трудом отвёл взгляд, озадаченно почесал в затылке.

— Ну-у-у…

Даже импровизировать сейчас не мог — кровь от мозга предательски отливала куда не надо бы. Ситуация была дурацкая и в тоже время очень знакомая: если Маринку не остановить, она за считанные минуты раскрутит нулевую проблему до катастрофических масштабов. При этом не факт, что сама будет понимать, с чего её вообще замкнуло — чего уж тут говорить обо мне! А вот всё что ей сейчас действительно нужно, и на что она, похоже, неосознанно и нарывается — так это хороший такой, удушающий поцелуй взасос… Знаем, плавали!

Так может, рискнуть?

— Мне сказали, что… — поднял на неё взгляд, и осёкся: побелевшая Маринка смотрела на меня полными ужаса глазами и судорожно хватала воздух ртом.

— Ты… — наконец с трудом выдавила она, и затрепыхалась, пытаясь отползти от меня по кровати подальше. — Ты… Ты… Пом… Пом… — И завизжала вдруг в голос: — Помоги-и-ите!

Я ошалело вскочил, и только сейчас заметил, что дурацкий докторский чепчик зажат у меня в кулаке — видно не задумываясь стянул, когда поплыл в мечтах о поцелуйчиках. Машинально прикрыл ладонью шрам от удара поленом, но Маринка уже задыхалась от ужаса перед неведомым мужем-садюгой, у которого отныне появилось конкретное лицо — моё.

Чё-ё-ёрт…

Кинулся к ней:

— Марин, всё нормально! Послушай меня, Марин… — хватал её за руки, пытаясь удержать чтобы не вскакивала и не навредила себе. — Марина, всё не так, ну послушай, ты! Марин!

В комнату ворвались Айболит, медбратья и медбратки. И пока первые оперативно и ловко обездвиживали Маринку, чтобы всадить какой-то укол, вторые сходу заломили мне руки и поволокли из палаты.

Я-то, наивный, думал, что отправят меня в мою комнату, но они просто впихнули меня в одну из близлежащих дверей — оказалось, процедурный кабинет. И, едва увидев шприц, я всё понял… Рванулся с удвоенной силой, вырвался из захвата. Завязалась отчаянная драка с разбитыми носами, переворачиванием стоек и битым стеклом.

— Позовите главного! — отбиваясь, требовал я, но меня не слушали. Опять навалились скопом, зажимая понадёжнее. Опять этот чёртов шприц в руке одного из них… — Верните ей память! — в отчаянье заорал я. — Передайте ему, пусть она всё вспомнит! Слышите?! Верните ей…