Глава 16

Руслан Пораскинув мозгами, я решаю воспринимать папин отъезд как удачное стечение обстоятельств, которым грех не воспользоваться. Нет, не пожить неделю в шоколаде дома, там я из принципа не останусь, да и с общагой уже как-то смирился. Это своего рода вызов для меня. Но смотаться за вещами, чтобы не заносить до дыр и не выстирать добела спортивный костюм и пару темных футболок… почему нет? В общажной прачечной я уже стал постоянным гостем. Даже въехал во всю эту тупую систему. Только за выходные дважды шмотки постирал. Ну, блин, не могу я таскать по два дня одну майку, она ж не благоухает к вечеру уже. К тому же выяснилось, что одежда сама не гладится, а с утюгом, которым я испортил запасные джинсы, у нас как-то не сложились отношения сразу. То ли дело моя гардеробная дома – увешана десятками наглаженных маек и штанов из химчистки. Да и захватить запасную пару кроссовок не повредит. Убедившись по онлайн-табло на сайте аэропорта, что папин рейс благополучно вылетел, я еду на такси домой. Не задерживаясь, сразу поднимаюсь к себе, без разбору кидаю шмот на кровать, будто меня кто-то подгоняет. Сверху набирается целая гора носков, трусов. Из ванной беру триммер для бритья и электрическую зубную щетку. Возвращаюсь в спальню и лезу наверх за чемоданом, с которым в Испанию гонял – мы вечно шутили, что Громов с Саней поместятся в нем. Испания. Сука. Почему в груди вечно колет, как подумаю о том времени? Может, в больничку сгонять да провериться? Мало ли что, вон, у Ярика, типа из баскетбольной команды, в начале сезона прямо на игре сердце прихватило. Инсульт, блять, в двадцать лет схватил, хер пойми почему, еле успели откачать. Всякое бывает – убеждаю себя, но где-то глубоко понимаю, что моя чума – это Соня, которую я упорно сукой зову, но когда забываюсь… Вздрагиваю от постороннего звука, трясу головой, прислушиваюсь. За окном начинает завывать соседская собака, и я расслабляюсь. Уже глюки ловлю, но одна только мысль, что я мог бы увидеть Соню здесь, и меня бросает в холодный пот, после чего грудь опаляет таким нехеровым огнем, что, кажется, я к чертям сгорю изнутри. Что она со мной творит… Снится, сука, постоянно. Да и че я буду врать себе, не только в жутких снах – трахаю мысленно я ее на регулярной основе. Целибат, который держу по собственной воле, до добра меня явно не доведет, но я, блять, просто не понимаю пока, что со всем этим делать. И как выбраться живым из болота, тоже не знаю. Надеюсь, время покажет. Ведь отпустит когда-то? Так я думаю, пока не вспоминаю, как Соня тихо зовет меня в холле отцовского офиса. И я сразу теряю всю уверенность, потому что осознаю простую вещь – я сам ни хера не хочу ее отпускать. Если убрать из тупорылого треугольника отца, проще не становится, кстати сказать. Но его участие в этом цирке меня бесит. Я не понимаю его. Хоть убейте, никогда не пойму. Ни тот факт, что ему нормально подбирать после меня объедки, ни то, что он цепляется со злости ко мне. Сейчас, когда эмоции слегка утихают, все его претензии кажутся смешными. Ну правда. Денег я у него никогда не таскал, он сам давал. Я не борзел, не вламывал все на беспросветные гулянки. Когда надо было, от скуки даже проги пилил на заказ, схемы с друзьями мутил, в ту же крипту вкладывался, чтобы хватало на личные нужды – телок выгулять и с пацанами затусить нормально. Мне всегда достаточно было напрячь мозги, чтобы заработать. Те, кто не мог пошевелить извилинами, мешки по складам таскали и стирали ноги в доставке. Я действовал по-другому. Думал ли я о будущем? Да бля. Кто думает о будущем в двадцать, когда оно еще так далеко впереди? Не отрицал мысль, что когда-то буду работать с отцом, потому что у меня не было особых иллюзий стать сильным и независимым и зарабатывать геймдизайном тем же. Зачем изобретать велосипед? У папы отлаженная многолетняя схема, которую можно развивать. Я даже невооруженным взглядом вижу куда и как, потому что, несмотря на то что отец у меня весь такой в тренде и молодой духом, он человек прошлого поколения и мыслит по-старому. И я хотел бы ему помочь. Когда придет время. Не сейчас, пока меня больше волнует, как мы вывезем следующий баскетбольный сезон без тощей задницы Грома, которая будет подгорать на берегу Черногории. Мы всегда выступали в связке – я, он и Саня Быков. Что останется без него? Хер знает. Посмотрим. Смеюсь сам себе под нос и пихаю носком чемодан. Ною, как телка. Бешу сам себя. Че, неужели не прорвусь? Одинокий волк, все дела. Спускаюсь с чемоданом наперевес. Все, на хер. Заберу ключи от тачки, раз папа любезно их предложил. Пока и без «бэхи» обхожусь нормально, но мало ли – точно не помешает. Громко приземляю чемодан на паркет и боковым зрением цепляю движение. На кухне. В доме. Где я один. В теле напрягается каждая мышца, готовая к бою. Я вскидываю голову и с разгона врезаюсь взглядом в испуганное лицо Сони, которая стоит у раковины со стаканом воды. И это какой-то оживший кошмар. Все окрашивается в красный. По ушам бьет сигнал тревоги. Я, как тот Терминатор, готов убивать. Отпихиваю чемодан в сторону и размашистым шагом приближаюсь к ней, пока та вжимается в стол и сливается по цвету с белыми кухонными шкафами. – Ты, блять, реально прикалываешься? – с ходу ору я на нее верхними децибелами. – Какого хера ты здесь делаешь? Отец здесь? Сказал, что улетел, чтобы с тобой тусить? За дурака меня держите? Мгновение, и я уже нависаю над ней. Вырываю стакан и швыряю его в стену, а сука-Соня зажмуривается от звона стекла, что разлетается повсюду. И это я пугаю ее. – Владимира нет, – шепчет с закрытыми глазами. – У меня затопило квартиру, и я… мне некуда… он предложил… Да, блять! Просто растерзать до мяса хочется ее, уничтожить, стереть с лица земли, чтобы не мозолила глаза больше. Чтобы не рядился в костюмы, лишь бы одним глазом взглянуть, сука, на нее. Ненавижу. Хочу. Сука. Соня вздергивает подбородок, смотрит на меня в упор, выдыхает и говорит спокойнее: – Я не знала, что ты будешь здесь, собиралась утром уйти, но уйду сейчас и… – Стоять! – давлю сквозь зубы что-то злое, колючее. – Не знала? Снова? Не ври мне. Если ты провоцируешь меня, то у тебя отлично выходит! – не могу контролировать, голос срывается на крик, а Соня кривит маленький нос в веснушках, будто больно ей. А мне, блять, вообще каково? – Ты, блять, падаешь в моих глазах все ниже и ниже. Я думал, совесть, может, проснется, съебешься наконец. Но, видимо, нет? И как мне называть тебя после скачек на члене моего отца? Мамой? Да я лучше сдохну, чем назову так шлюху, которая… – Я никогда не спала с Владимиром! Ни с кем не спала… Ты был у меня единственным! – кричит мне в лицо Соня, едва не цепляя своими губами мои, а мне кажется, что она прямо под ухом взрывает гранату. Иначе почему у меня будто башку сносит, и я ничего не соображаю? Щеки у нее раскраснелись, губы тоже горят. Она тяжело дышит – не смыкает их. В широко распахнутых глазах стоят слезы. – Как ты смеешь меня обвинять? – бормочет уже тише и не так дерзко, но все равно прибивает каждым словом. – Как ты смеешь! – всхлипывает. – Я приезжала к тебе после Испании на последние деньги! Я стояла на вокзале с сумкой, звонила тебе… Это звучит так быстро, что я едва разбираю слова, которые в мыслях транслируются бегущей строкой, будто для тупого. – …ты был не в себе! Так пьян, что даже не выключил вызов, когда сказал, что тебе сейчас не до меня. А я… я слушала, как ты говорил, как… что я никто! Как смеялись… это был женский смех. Их было много, так ведь? Она поднимает на меня глаза, а мне кажется, что в горло засунули шипы. Дышать без боли невозможно, не то что сказать что-то. – Если бы ты поделился со мной… о маме, я бы… да я бы всю себя отдала, чтобы помочь тебе. Я тоже когда-то потеряла родителей! Я понимаю тебя, как никто. Но я оказалась тебе не нужна. Так зачем ты приехал после? Добить меня? Я больше не хотела тебя видеть! Мне было плохо! Физически, я была… я лежала в больнице. Ты избил моего брата! Но тебе ведь было плевать, кому причинять боль? Ты уничтожаешь все вокруг! Ты уничтожил меня! Я пыталась выжить без тебя. Все еще пытаюсь, но я… – Единственный? – я будто впал в коматоз с этой фразо и повторил ее сотню раз после, пока Соня лила на меня радиоактивную правду. – Как? Она ухмыляется – с ядовитой злостью и каким-то безграничным отчаянием. Ей совсем не идет. – Посмотри на меня, – требую я, все еще не переварив ее монолог. Он встал колом прямо в груди, потому что вместе с ним на куски размололо и сердце, и ребра. И кажется, мозги, потому что я не могу собраться с мыслями. – Если кто из нас кого уничтожил, так это ты, Соня. Я в щепки. И сразу после против всей логики, доводов, мыслей, я поддаюсь единственному явному желанию, которое могу разобрать во всем этом пиздеце. Сжав ее затылок, толкаю ближе к себе и сминаю губы. Так, что зубы щелкают, и выворачивает наизнанку нутро. Соня. Моя. Все еще, блять, моя.