14. Лариса

«Буду ждать на Хантингтон-Бич» — перечитываю сообщение и, с шумом втягивая воздух, зажмуриваюсь, вжимаясь всем телом в стену. Кафель холодит оголенные плечи, и по коже пробегает озноб.

Хорошо. Вот сейчас, спрятавшись ото всех в гостевой ванной, мне впервые за день хорошо. Жаль, нельзя остаться здесь до самого конца этого Марлезона под названием «День Рождения». Какой-нибудь психолог наверняка спросил бы: «Почему нет?». Самое ужасное, что впервые за сорок лет я не нахожу ответа, и ужаснее ли то, что впервые за сорок лет или то, что не нахожу — тоже вопрос.

Присутствие Богдана на вечеринке измочалило меня до состояния полнейшей апатии, но в то же время позволило взглянуть на привычные вещи под другим углом. Я так боялась, что он что-нибудь выкинет назло и вместе с тем переживала, какое впечатление у него сложится о происходящем, что смотрела на все, будто со стороны: на гостей, среди которых одни завидовали и, не стесняясь, обсуждали меня, другие — искали выгодные связи, третьи — скучали, вообще не понимая, чего ради они сюда пришли. Венцом всего этого была моя мать, критиковавшая меня каждую минуту, пока другие тактично молчали.

«Почему?» — задавалась я вопросом, а потом вспоминала, что и сама всю жизнь молчала, привыкшая к такому отношению, ведь так проще. Отстаивать себя — только нервы мотать. Такие люди, как Людмила Федоровна не меняются. Их либо терпишь, либо шлешь навсегда.

Послать мать? Вымуштрованная ей хорошая девочка такого себе позволить не могла, вот и терпела. В какой-то момент это стало нормой жизни. Сегодня, когда Богдан вступал в перепалки с моей родней, за такую норму вдруг стало стыдно. Впрочем, стыдно стало за все: за мать, за этот натужный, скучный праздник, за себя — слабую, беспомощную, сдавшуюся давны-ы-м давно. Наверное, еще в детстве, когда мать заставляла обзванивать всю родню и самолично приглашать их на свой праздник, а те вечно отвечали, что посмотрят, как получится, всем своим видом, будто подчеркивая, что делают мне великое одолжение. И пусть с возрастом я поняла, что причиной тому была моя склочная мать, все же это ощущение отвергнутости — оно, как осело с первым звонком, так и по сей день со мной. Поэтому, наверное, я и возненавидела свой день рождения, который по сути моим никогда не был.

Чьим угодно: матери, чтобы поставить галочку в графе материнских обязанностей, Долгова, чтобы собрать нужных людей под благовидным предлогом и обстряпать делишки, гостей, преследующих свою какую-то цель, но только не моим.

Я думала об этом, глядя, как моя дочь кадрит моего мужчину, даже не соизволив сесть поближе ко мне. Ведь это же придется бабушку слушать весь вечер, а ей уже и без того хватило пары часов с того момента, как она прилетела.

Смешно. Даже в мой день для дочери личный комфорт оказался важнее моей радости. И я не в претензии, напротив — захотелось также. Наплевать на всех и вся, и показать им, что я тоже могу чего-то хотеть, совершать глупости, показывать характер и просто быть такой, какая есть.

Одна загвоздка — какая я есть, я и сама уже не знала. Но то, что привычный костюм стал удушающе мал, невозможно было отрицать. Все внутри зудило от желания сорвать его к чертовой матери. И я, глядя на своих дорогих и близких, не жалеющих меня, не ставящих ни в грош, отстаивающих лишь себя любимых, решила — а почему бы, собственно, и нет? Пусть осудят, отвернутся, тем более, что они уже, раз ни одному нет дела, что мне безумно плохо от их перепалок, споров и просто присутствия.

После моего шального признание, корсет страха и нервозности ослаб, но я не вздохнула с легкостью, а лишь почувствовала опустошение. Мне стало все равно, что там дальше, хотелось просто, чтобы оставили одну. Но разве мои желания хоть когда-то имели значение?

Последовавший за мной Богдан отвечал на этот вопрос более, чем однозначно, но в то же время его сожаление, нежность и объятия убеждали, что несмотря ни на что, он — мой человек. Человек, который даже будучи ослепленным эмоциями, с опозданием, но увидел, как мне плохо, когда никто больше не обратил никакого внимания, потому что он единственный всегда выбирает смотреть только на меня. И в отличие от Долгова действительно стоит того, чтобы из-за него воевать с матерью, а то, что придется воевать, даже не сомневаюсь. Вот только я по-прежнему не испытываю на этот счет ничего, кроме дикой усталости. Пожалуй, это смешно в сорок лет иметь такие проблемы с родителями, но что поделать?

Возможно, наконец, что-то изменить?

От этой мысли стекаю на пол и, подобрав колени к груди, роняю на них гудящую голову. Лучше бы уехала с Красавиным, как он предлагал. Но что вы? Так ведь не делается, так ведь люди не поймут. А вот считать запертый туалет — лучшей альтернативой из возможных в свой юбилей — это абсолютно нормально. Господи, какая же дура!

Сижу и думаю: неужели это все, чего я достойна?! Неужели даже в свой день я не могу позволить себе… да хоть что-нибудь позволить?!

«Давай сбежим прямо сейчас. Ну же! Прекрати думать о других, подумай о себе. Хоть раз — о нас!» — просил Богдан перед уходом, но я даже в состоянии полнейшей опустошенности не смогла переступить какой-то внутренний барьер, а теперь, представив, как придется отсюда выйти, вновь улыбаться гостям, задувать свечи и загадывать бесполезные желания, меня передергивает от протеста.

Нет. Хватит! Не хочу больше загадывать, хочу претворять в жизнь.

С таким настроем выхожу из гостевого туалета и бегу за ключами от машины, а еще за помадой — алой, как настоящее блядство. Хочу накрасить ей губы и заклеймить моего мальчика везде, где только вздумается. Он бы, конечно, без смущения продемонстрировал всему миру и настоящие метки, но я не хочу смешков над моим сокровенным. Однако мне жизненно важно выпустить все свое алое и дикое на свободу, и я очень рассчитываю…

— Куда ты собралась? — перехватывает меня мать прямо в холле.

— Проветриться, — бросаю торопливо и хватаюсь за ручку входной двери, как за спасательный круг. В душе поднимается паника, ибо я знаю, если только задержусь, если только позволю ей укусить меня, она отравит все планы, парализует волю и убьет эту бьющуюся маленькой птичкой надежду и смелость.

— Там гости ждут, торт надо выносить. Какое проветриться? — начинает мать прицельно давить на нужные кнопки, а у меня в голове набатом «Беги, беги, беги! Плевать, как это будет выглядеть!».

— Такое! Скажешь, что мне плохо, — отрезаю, не глядя, и рывком открываю дверь, но мать тут же хватает меня за предплечье и обжигает, будто хлыстом, взбешенным взглядом.

— Ты что, к этому сопляку собралась?

— Отпусти меня! Не твое дело! — огрызаюсь, пытаясь вырвать руку, но мать лишь сильнее стискивает, впиваясь ногтями до саднящей боли.

— Ты совсем рехнулась?! Думаешь, я не поняла, что у тебя с ним шашни?

— Мне плевать, что ты поняла, а что — нет. Мне сорок лет, и моя личная жизнь тебя не касается!

— О, неужели? Последний раз, когда я слышала нечто подобное от тебя, закончилось тем, что тебе изменяли налево и направо, и вытирали об тебя ноги при любом удобном случае. Тебе мало было одного кобеля? О чем ты вообще думаешь, выбирая мужика в два раза младше?!

Не слушать, не слушать, не слушать! — повторяю про себя, как мантру, пока мать вспарывает все мои страхи.

— Ты его не знаешь!

— Мне и не надо знать, достаточно на его рожу глянуть! На что ты надеешься?

— Ни на что! — выплевываю дрожащим голосом, глядя в свое отражение через двадцать лет. — Просто хочу хотя бы один вечер побыть счастливой. Один чертов вечер, мама!

Это звучит почти, как мольба, но моей матери все равно.

— Трахаться с каким-то сопляком — в этом твое счастье? — парирует она безжалостно.

Да! — хочется мне закричать дурниной и ничего не оспаривать, ибо я больше не могу. Устала. Устала что-то кому-то доказывать. Устала соответствовать.

Хочется для себя. Хотя бы раз в жизни для себя. Даже, если все пойдет прахом. Плевать! Все равно в свои годы не знаю, в чем нуждаюсь, что люблю и чего действительно хочу.

Всю жизнь я жила по чужой указке: чужими мыслями, желаниями и понятиями.

«Никаких танцев, музыкальная школа и точка!»

«Чтоб я тебя с этой Праксиной больше не видела, у них семеро по лавкам, притащишь каких-нибудь вшей!»

«Покрасить волосы? Ты что дура, у тебя свой красивый цвет?!»

«Какой еще Институт Культуры? Ты ни петь, ни танцевать!»

«Залетела — выходи замуж.»

«Что ты сидишь дома, как клуша, растолстела вон, надо приводить себя в порядок, а то муж пойдет налево.»

«Ребенок заболел? Ну, так нечего было на диету садиться, надо о ребенке думать!»

«Изменил муж? А мы тебе говорили, надо было худеть!»

«Какой развод, ты совсем?! Ребенку нужен отец, да и ты кому потом с дитем нужна!»

«Возвращаться к нам даже не думай, вышла замуж — все, нечего теперь с сумками туда-сюда таскаться.»

И так до бесконечности: всем угодить, всему соответствовать, все учесть и в итоге запутаться в самой себе, как в липкой паутине, пытаясь маневрировать среди противоречий.

Честно говоря, я уже сама не понимаю, что мое, а что — прилипшее, вбитое в голову родней, окружением, социумом, модой.

Кто такая Лариса Прохода? Она веган, потому что ей правда это близко или потому что модно было иметь свои фишки? Она действительно не любит свой натуральный рыжий цвет волос или до сих пор краситься назло матери? И еще миллион других куда более важных вопросов, ответы на которые мне, наконец, захотелось найти.

И пусть все кричат, что я сумасшедшая, осуждают, не понимают, не принимают. Пусть. Это не им смотреть в зеркало и видеть в отражении несчастную женщину.

— Разве тебя когда-то волновало мое счастье, мама? — вопрошаю с горькой усмешкой, хотя это даже не вопрос.

— Я всегда хотела для тебя лишь лучшего! — поджав губы, стоит она своем.

У меня вырывается горький смешок, в этом «я всегда хотела» вся моя мать, и нет никакого смысла с ней спорить.